Руфь Такер

От Иерусалима до края земли

История миссионерского движения

Христианство и миссионерство... Эти два понятия неразрывно связаны между собой.

Как пишется история христианского миссионерского движения, история десятков тысяч людей, на протяжении двух тысяч лет отправлявшихся сотнями миссионерских организаций во все страны мира? История миссионерского движения - это не просто собрание сухих фактов. Это захватывающий рассказ о борьбе людей, их горестях и радостях, рассказ о трагедиях и приключениях, наполненный романтикой и печалью.

Оглавление

Предисловие
Благодарности
Условные сокращения названий организаций

Часть 1. НЕУКЛОННОЕ ПРОДВИЖЕНИЕ

Глава 1. Ранние века: благовестие в Римской империи
Глава 2. Римские миссионеры: массовые обращения
Глава 3. Продвижение моравских братьев: начало протестантского миссионерского движения
Глава 4. Миссионеры среди американских индейцев: в поисках "благородного дикаря"

Часть II. ВЕЛИКИЙ ВЕК

Глава 5. Юг Центральной Азии: против древних верований
Глава 6. Черная Африка: "кладбище белого человека"
Глава 7. Дальний Восток: "варвары нам не нужны"
Глава 8. Острова в Тихом океане: проповедь в "раю"

Часть III. РАСШИРЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ

Глава 9. Женщины-миссионерки: "второсортные граждане"
Глава 10. Студенты-добровольцы: отрекаясь от богатства и престижа
Глава 11. Миссионеры веры: полагаясь лишь на Бога

Часть IV. ПОТРЕБНОСТЬ В СПЕЦИАЛИЗАЦИИ

Глава 12. Медицинские миссии: "ангелы милосердия"
Глава 13. Переводчики и лингвисты: "Библия на всех языках"
Глава 14. Радиовещание и звукозапись: глушение радиопередач
Глава 15. Миссионерская авиация: полет над джунглями

Часть V. ПОЯВЛЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ МИССИОНЕРОВ

Глава 16. Мученики XX века: "Янки, вон!"
Глава 17. Миссии третьего мира: устремленность молодых церквей
Глава 18. Новая стратегия и методы: устремляя взор в мир завтрашний
Послесловие
Общая библиография

Предисловие

Как пишется история христианского миссионерского движения, история десятков тысяч людей, которых вот уже две тысячи лет отправляют во все страны мира сотни миссионерских организаций? Это очень объемная тема, чуть не загубленная историками, пытавшимися втиснуть в одну книгу слишком большое количество дат, событий, названий организаций и имен. Но история миссионерского движения - это не просто собрание сухих фактов. Это захватывающий рассказ о чувствах и борьбе людей, их горестях и радостях; рассказ о трагедиях и приключениях, наполненный романтикой дальних странствий.

Христианство стало преобладающей мировой религией именно благодаря неустанному труду своих миссионеров - факт, изменивший лицо мира. "Мировое христианство, - пишет Лесли Ньюбигин (Leslie Newbigin), - является результатом величайшего размаха и развития миссионерского движения, происшедшего за последние две сотни лет. Такое развитие, независимо от отношения людей к христианству, - одно из самых замечательных факторов в человеческой истории. То, что это явление зачастую не принимается во внимание или недооценивается, можно рассматривать как из ряда вон выходящий случай в современной жизни".

Не замечали и недооценивали не только само распространение христианства, так же относились к тем мужчинам и женщинам, что способствовали этому распространению. То были целеустремленные люди, полностью преданные делу, ведомые ощущением необходимости, так редко встречающимся даже в самом патриотическом и боевом настрое на выполнение своего долга. "Ранние миссионеры рождались воинами и великими людьми, - писал Перл Бак (Pearl Buck), человек, которого трудно назвать энтузиастом миссионерского движения. - Переплывать моря, чтобы добраться до чужих стран, пренебрегать смертью и опасностью не могли робкие и слабые души; они несли религию как знамя, и под ним даже сама смерть становилась победным концом. Идти вперед, взывать, предупреждать и спасать других - все это являлось потребностью для душ уже спасенных. В этом присутствовало безрассудство необходимости - агония во имя спасения".

Кем же были эти миссионеры, которые жертвовали своей жизнью, чтобы нести Евангелие даже до края земли? Были ли они духовными гигантами, блестяще преодолевавшими все препятствия на своем пути? Нет. Это были обыкновенные люди, с обычными человеческими слабостями и недостатками. Они не казались сверхлюдьми или суперсвятыми. Так же, как и яркие персонажи библейских событий, начиная с Книги Бытие и кончая Новым Заветом, они имели самые разные недостатки и странности, человеческие слабости. Но все они хотели, чтобы Бог использовал по Своему усмотрению их самые лучшие качества. Именно поэтому они сумели оставить неизгладимый след в истории миссионерства.

Когда думаешь о великой миссионерской волне, которая в течение последних столетий захлестывает мир, то сразу вспоминаешь имена великих людей - Дейвида

Брейнерда, Уильяма Кэри, Адонирама Джадсона, Дейвида Ливингстона и Хадсона Тейлора. Но женщины, одинокие и замужние, составляли почти две трети армии миссионеров в Северной Америке. Значительная доля трудов миссионеров была посвящена семье и детям. "Семейные проблемы, - пишет Гарольд Дж. Уэстинг (Harold J. Westing), - являются проблемой номер один в списке приоритетов в миссионерской работе". Именно поэтому в историческом повествовании о христианских миссионерах большое внимание уделяется их семейной жизни.

Самым трудным вопросом в подборе биографий деятелей христианского миссионерского движения стала необходимость ограничения списка тех личностей, о которых можно рассказать в одной книге. В конечном счете выбор персонажей, обсуждаемые вопросы и события жизни миссионеров, описанные в повествовании, определились субъективным решением самого автора. К сожалению, в объеме одной книги невозможно рассказать об огромном количестве великих миссионеров и миссионерских обществах; рассказ о многих выдающихся личностях включен в книгу с далеко не полным описанием их больших заслуг. Но хотелось бы надеяться, что это повествование послужит начальным этапом знакомства читателей с теми, кто так отважно служил на передней линии распространения христианства.

Вполне закономерно, что биография является элементом, связующим в единое целое историю христианских миссий. Эмерсон (Emerson) однажды сказал, что "собственно истории нет, а есть биография". Это замечание, в основном, применимо к любой области истории. Миссионерская биография увековечила христианское миссионерское движение. Фактически, утверждает Джеффри Мурхаус (Geoffrey Moorhouse), рассказ об этих людях "стал самым эффективным стимулом" для избрания этой профессии огромной армией верующих на протяжении всего XIX в. Мы также надеемся на то, что эта книга не только познакомит читателей с миссионерским движением, расширит их кругозор, но и вдохновит многих посвятить свою жизнь этой области служения, величайшей из всех великих дел во всей человеческой истории.

Благодарности

Выражаю сердечную признательность всем тем, кто советом и поддержкой помогал мне как в исследованиях, так и в написании этой книги.

Я особенно благодарна за помощь, которую оказала мне моя деноминация, Хрис-тианско-миссионерский союз, и маленькая Объединенная церковь в Грин-Гроув в северном Висконсине, где с раннего детства я видела проявление глубокой заботы и любви по отношению к зарубежной миссионерской деятельности.

Особая благодарность тем людям, кто так помог в моих трудах: пастору Дейвиду Лотту (David Lott), чье приглашение поделиться знаниями о христианских миссиях с прихожанами его церкви стало тем катализатором, что был так необходим для написания этой книги. Благодарность Стэну Гандри (Stan Gundry), исполнительному редактору "Академических книг" в Зондерване за его горячую поддержку этого проекта с самого начала; Халу Олсену (Hal Olsen), другу, коллеге и миссионеру в Африке с большим стажем работы за его постоянное участие и советы; Дону Ричардсону, Оливу Флемингу Лайфедду (Don Richardson, Olive Fleming Liefeld) за их рассказы о личном миссионерском опыте; двум библиотекарям, оказавшим мне огромную помощь, - Галину Уилсону из Центра Билли Грэма и Воните Эннепер (Galen Wilson and Vonita Enneper) из Библейской и музыкальной школы в Гранд-Рапидс. И большое спасибо Ральфу и Роберте Уинтер за их бесценную помощь и поддержку именно тогда, когда это было так необходимо.

Я также выражаю большую признательность моим студентам из Библейской и музыкальной школы в Гранд-Рапидс и Троицко-евангелической теологической школы, которые с большим упорством проработали рукопись, обеспечив честную, прямую и конструктивную критику по всем темам.

Но больше всего я благодарна моему мужу, Рэнди Такеру (Randy Tucker), за те долгие часы, что он провел над подготовкой к печати, редактированием и работой над сносками этой книги, за его горячую любовь к миссиям вообще и к этому проекту в частности.

Условные сокращения названий организаций

ААМ - Американо-арабская миссия (American-Arabian Mission)
ААзМ - Ассоциация азиатских миссий (Asia Missions Association)
АБВЕ - Ассоциация баптистов за всемирную евангелизацию (Association of Baptists for World Evangelism)
АБМС - Американский баптистский миссионерский совет (American Baptist Missionary Board)
ABM - Африканская внутренняя миссия (African Inland Mission)
АГР - Администрация гражданских рабочих (Citizens Workers' Administration)
АДРС - Авиация джунглей и радиослужба (Jungle Aviation and Radio Service)
AEЗM - Ассоциация евангельских зарубежных миссий (Evangelical Foreign Missions Association)
AEM - Андская евангелическая миссия (Andes Evangelical Mission)
AMX - Ассоциация молодых христиан (Young Men's Christian Association)
AOM - Американское общество миссиологии (American Society of Missiology)
АП - Африканское предприятие (African Enterprise)
ACЗM - Американский совет по зарубежным миссиям (American Board of Commissioners for Foreign Missions)
АЦВМ - Американский центр всемирных миссий (United States Center for
World Mission)
БАМЛ - Буддистская ассоциация молодых людей (Young Men's Buddhist Association)
БЕМ - Большая европейская миссия (Greater Europe Mission)
БИЭ - Библейский институт в эфире (Bible Institute of the Air) БМ - Библии для мира (Bibles for the World)
БМО - Баптистское миссионерское общество (Baptist Missionary Society)
БО - Базельское общество (Basel Mission)
БПУ - Библейские переводчики Уиклифа (Wycliffe Bible Translators) БХС - Библейский христианский союз (Bible Christian Union)
ВБИХ - Вестник благословений Иисуса Христа (Heralding Christ Jesus' Blessings)
ВЕК - Всемирная евангелизационная кампания (Worldwide Evangelization Crusade)
ВИМ - Вест-Индская миссия (West Indies Mission)
ВМПЦ - Всемирные миссии пресвитерианской церкви США (World Missions of the Presbyterian Church U.S.A.)
BOB - Всемирное объединенное братство (Alliance World Fellowship)
ВСЦ - Всемирный совет церквей (World Council of Churches)
ВФСХ - Всемирная федерация студентов-христиан (World Student Christian
Federation) ВХАР - Всемирное христианское агентство Рейдера (Rader's World-Wide
Christian Couriers)
ДГМ - Датско-галльская миссия (Danish-Halle Mission)
ДРВК - Дальневосточная радиовещательная компания (Far East Broadcasting Company)
ЕД В - Евангелизационная кампания "Евангелие-Дальнему Востоку" (Far East Gospel Crusade)
ЕЗ - Евангельская звукозапись (Gospel Recordings)
ЕМА - Евангелическая миссионерская ассоциация для народов (Evangelical
Missionary Association to the Nations)
EMC - Евангельский миссионерский союз (Gospel Missionary Union)
EMT - Европейская миссия Творца (Creator Europe Mission)
EP - Евангелизация за рубежом (Overseas Crusades)
ЗБО - Заочное богословское образование (Theological Education by Extension)
3 M Б - Зарубежное миссионерское братство (Overseas Missionary Fellowship)
KBM - Китайская внутренняя миссия (China Inland Mission)
КД - Кесуикское движение (Keswick Movement)
KEO - Китайское евангелизационное общество (Chinese Evangelization Society)
KK - "Кампус Крусейд", "Студенческое движение за Христа" (Campus Crusade for Christ)
KMM - Корейская международная миссия (Korean International Mission)
КХНЕ - Комиссия христианских национальных евангелистов (Christian Nationals Evangelism Commission)
ЛАМ - Латиноамериканская миссия (Latin America Mission)
ЛАРЕ - Латиноамериканский радиоевангелизм (Latin America Radio Evangelism)
ЛИЛ - Летний институт лингвистики (Summer Institute of Linguistics)
ЛКЕ - Лига карманного Евангелия (Pocket Testament League)
ЛММ - Литературная миссия Мооди (Moody Literature Mission)
ЛMO -. Лондонское миссионерское общество (London Missionary Society)
ЛПЛ - Лига протестантской литературы (Evangelical Literature League)
МАБ - Миссионерское авиационное братство (Mission Aviation Fellowship)
MAЗM - Межконфессиональная ассоциация зарубежных миссий (Interdenominational Foreign Mission Association)
МБ - Международное братство студентов-протестантов (International Fellowship of Evangelical Students)
MEK - Международные евангелизационные кампании (International Crusades)
MEC - Миссия "Евангельский союз" (Evangelical Alliance Mission)
МЛ - Евангелизационная кампания "Мировая литература" (World Literature Crusade)
MM - Молодежь с миссией (Youth With a Mission)
MMB - Международное мировое видение (World Vision International)
МЫЗ - Миссия неохваченных земель (Unevangelized Field Mission)
МНП - Миссия новых племен (New Tribes Mission)
МРМБ - Мировое радио миссионерского братства (World Radio Missionary Fellowship)
МРЦ - Международный рост церкви (Church Growth International)
MCK - Международная студенческая консультация по смежным миссиям (International Student Consultation on Frontier Missions)
MCC - Миссии скандинавского союза - TEAM MX - Молодежь за Христа (Youth for Christ) Навигаторы - (Navigators)
НАП - Национальная ассоциация протестантов (National Association of Evangelical)
HMO - Нидерландское миссионерское общество (Netherlands Missionary Society)
НСЦХ - Национальный совет церквей Христа (National Council of Churches)
ОБО - Объединенные библейские общества (United Bible Societies)
ОД - Открытые двери (Open Doors)
ОМ - Обетование миру (Operation Mobilization)
OPE - Общество распространения Евангелия (Society for the Propagation of the Gospel)
OXMO - Объединенное христианское миссионерское общество (United Christian Missionary Society)
ПЛР - Протестантская литература за рубежом (Evangelical Literature Overseas)
ПМП - Программы медицинской помощи (Medical Assistance Programs)
РПМС - Регионы за пределами миссионерского союза (Regions Beyond Missionary Union)
CAM - Сердце африканской миссии (Heart of Africa Mission)
CBM - Суданская внутренняя миссия (Sudan Interior Mission)
СДЦ - Студенческое добровольческое движение (Student Volunteer Movement)
CEO - Славянское евангельское общество (Slavic Gospel Association)
СЖ - Слово жизни (Word of Life)
COM - Суданская объединенная миссия (Sudan United Mission)
COPB - Священное общество распространения веры (Sacred Congregation for the Propagation of the Faith)
TMP - Трансмировое радио (Trans World Radio)
УМЦА - Университетская миссия в Центральную Африку (the Universities Mission to Central Africa)
ФМБ - Филиппинское миссионерское братство (Philippines Missionary Fellowship)
ХЛ - Евангелизационная кампания "Христианская литература" (Christian Literature Crusade)
ХМ ВС - Христианские миссии во всех странах (Christian Missions in Many Lands)
ХМС - Христианско-миссионерский союз (Christian and Missionary Alliance)
ХНЕК - Христианский национальный евангелизационный комитет (Christian Nationals Evangelism Commission)
ХОИВ - Христианское общество "Интер-Варсити" (Inter-Varsity Christian Fellowship)
ЦАМ - Центральная американская миссия (Central American Mission)
ЦМО - Церковное миссионерское общество (Church Missionary Society of the Anglican Church)

Часть 1. Неуклонное продвижение

Настоятельная необходимость, прозвучавшая в Великом поручении, данном Иисусом Своим ученикам, возможно, не была по-настоящему осознана многими новозаветными верующими. В первые века это Поручение как таковое не стало движущей силой для быстрого роста церквей. Гонения рассеяли верующих по всему району Средиземноморья, и христианство быстро пустило корни в первую очередь там, где язычники, чтущие Бога, обратились в синагогах к иудейской вере. Язычники были приятно изумлены и обрадованы, услышав Благую весть, которая не требовала, чтобы обращенные язычники становились иудеями, но говорила об "очищении сердца от порочной совести" (Евр. 10:22). Таким образом, к концу I в. церковь возникла в Европе, Африке и Азии. К середине IV в. христианское движение, особенно в южной части империи, стало настолько мощным, что даже императоры были вынуждены принять христианство всерьез. Это доказывает лишь то, что новозаветное утверждение Великого поручения не столько вдохновило миссионеров на распространение этой веры, сколько представило описание самопроизвольного распространения живой и активной веры во Христа. Иисус сказал, что врата ада не одолеют ее, равно как и власть Рима, несмотря на регулярно повторявшиеся периоды гонений, не сумевшие остановить мощную волну неуклонного и наступательного продвижения истинной веры.

В то время как благовестие и возникновение церквей стало основной заботой новозаветной церкви, в IV в. на фоне внезапно возникшей свободы проступили всевозможные теологические проблемы. Христианские лидеры были поглощены борьбой с ересями, посягавшими на чистоту веры извне, а внутри возникали самые разнообразные доктринальные противоречия. Теологи изобретали новые символы веры, а церковные советы спорили обо всем, начиная с божественности Христа и кончая вопросом о том, имеет ли женщина душу. Истинное значение спасения и необходимость распространения Благой вести практически игнорировались.

Вторжение варваров и последовавшее за этим падение Римской империи, однако, положили быстрый конец всем подобным перебранкам. Западная Европа была в полном хаосе, и потребовался талант и способности такого выдающегося человека, как Григорий Великий, римский епископ 590-604 гг., чтобы стабилизировать обстановку в церкви и вновь оживить миссионерскую деятельность. Он увидел необходимость политических союзов и установил такую модель церковно-государственного сотрудничества, которая просуществовала несколько столетий. Он понимал, что церковь не сможет существовать среди враждебно настроенных народов без военной помощи их светских правителей.

Карл Великий (742-814), могущественный король франков, выделяется среди других правителей своей военной поддержкой христианства. Ни один другой король ни до, ни после него не придавал такого значения объяснению и распространению Библии. Король Карл расширил круг действия номинального христианства на огромные территории Европы и оказался первым деятелем, который во времена Каролингского возрождения побудил народ к овладению грамотой и самой разнообразной христианской деятельности.

Христианское движение в союзе с такими правителями, казалось бы, внедрялось в области срединной Европы, заселенной варварами. Но в то же время оно быстро теряло почву под ногами под мощным натиском ислама, когда эта новая религия захлестнула мир с востока через Палестину и Африку и пришла в Испанию. Мусульмане были остановлены военной мощью в битве при Туре в 732 г., и в этих странах большая часть правителей рассматривала силу как единственно реальный ответ на столь всеобъемлющую угрозу. Началась эпоха крестовых походов (1095-1291), названная Ральфом Уин-тером "самым массовым и трагически неверным истолкованием христианской миссии во всей истории", направленных на возврат утраченных позиций. Накал крестовых походов постепенно ослабевал, освобождая огромные ресурсы миссионерских сил для выполнения их основной задачи.

Однако нет никаких оснований считать, что в Средние века не существовало истинно миссионерской деятельности. Кельты и ариане проводили замечательную евангелическую работу, приводя в церковь огромное количество варваров. Позже монахи Римской католической церкви сыграли значительную роль в проповеди Евангелия среди варваров. Особое влияние на развитие миссионерского движения оказали бенедиктинцы посредством организации своих миссий в отдаленных районах; но постепенное накопление больших богатств в этом ордене привело его к упадку - не только в плане отвлечения монахов от духовных проблем, но и потому, что их монастыри стали главной целью набегов викингов.

Нападения готов, визиготов (вестготов) и вандалов, приведшие Римскую империю к упадку, оказались чуть ли не кроткими по сравнению с более поздним наступлением викингов. Эти морские воины "стали бичом Англии и всего континента", по словам Герберта Кейна (Herbert Капе). "Их набеги на монастыри и церкви были настолько опустошительными, что какое-то время казалось, будто они грозят уничтожением миссионерства во всей английской церкви". "Ирландский вулкан, извергавший пылкий огонь благовестия в течение трех веков, - пишет Уинтер, - охладел почти до точки остывания". Разрушение монастырей, однако, не уничтожило евангельского свидетельства. "Феноменальную силу христианства", указывает Уинтер, невозможно уничтожить: "победители были побеждены верой своих пленников. Именно монахов обычно продавали в рабство, либо девушек-христианок заставляли выходить за поработителей замуж или становиться их наложницами, что в конце концов оказало свое влияние на северных дикарей". Тем не менее наступление викингов нанесло сокрушительный удар по прочности как кельтских, так и римских традиций на Британских островах и в Центральной Европе.

Уничтожение библейских рукописей в монастырях и церквах отрицательно сказалось на миссионерском движении, но были и другие факторы, которые, несомненно, стали еще большим препятствием благовествованию в Средние века. Церковное руководство на протяжении большей части средневековой истории пребывало в печальном положении. Власть папства еще задолго до этого вызывала нарекания, а в X в. моральное состояние этой власти достигло самой низшей точки. Иногда папы являлись самыми большими негодяями в обществе. Папа Стефан IV (умер в 772 г.) судился со своим усопшим предшественником, посадив труп его в кресло лицом к синоду. Сам же он был посажен в тюрьму, где менее чем через год был убит по приказу своего соперника-католика. Подчас папы, занимая эту должность, открыто совершали аморальные и противозаконные действия. Великая схизма XIV и XV вв., приведшая к избранию двух, а иногда и трех пап, не изменила качественно ни образ папства вообще, ни духовное состояние церковного руководства. [Схизма, или Великий Раскол, - в Западной Европе так называется период 1378-1417 гг., когда обострение конфликта папства с рядом стран (Францией, Германией, Англией) привело к одновременным выборам нескольких пап. - Примеч. пер.]

Но если эта политическая форма христианства была слишком занята другими проблемами, чтобы подумать о миссионерском движении, такой же далекой от благовестил оказалась и академическая традиция. Теоретическая, ориентированная на философию теология Средних веков, известная как схоластика, занимала лучшие умы церковных деятелей. Образование перестало ставить перед собой практические цели и сконцентрировалось на проблеме примирения догмы с рассудком. "С неустрашимой уверенностью, - пишет Филипп Шафф (Philip Schaff), - эти занятые умы размышляли о высоких материях, находили спорные вопросы и отвечали на них, пропускали через огонь критики все принятые догмы, чтобы выявить их несгибаемый характер. Это были рыцари теологии... Философия... была их служанкой... диалектика - их мечом и копьем".

Положительным моментом явилось то, что начался процесс очищения церкви. Было предпринято несколько попыток реформировать папство - где-то более, а где-то менее успешно. Произошли значительные реформы в монашестве, что в результате привело к более активному движению в области евангелизации. Реформа Клюни, начавшаяся в 910 г. в аббатстве Клюни в центральной Франции, явилась основой духовного обновления в монашестве. За этими реформами последовало вдохновенное служение Бернарда Клервоского (1090-1153). Возникновение цистерцианцев усилило евангелизационную активность в Европе. Однако наибольшего развития римские католические ордена достигли благодаря работе проповедующих монахов, которые оказали значительное влияние на миссионерское движение в церквах к концу Средневековья. Францисканцы (члены ордена, основанного в 1209 г.), доминиканцы (1216), а позже и иезуиты (1534) насаждали церкви и монастыри в Европе и по всему миру.

Восемнадцать столетий продвижения
Средиземноморье
(64) Нерон начинает преследования
(67) Мученичество Петра и Павла
(70) Разрушение Иерусалима
(156) Мученичество Поликарпа
(165) Смерть Иустина Мученика
(203) Мученичество Перпетуи оказывается под
(303) Диоклетиан начинает преследования
(313) Константин издает Миланский эдикт
(325) Никейский собор влиянием ислама
(340) Ульфила начинает служение у готов
(595) Григорий Великий призывает монаха Августина
(638) Иерусалим
(1095) Начало крестовых походов
(1276) Луллий открывает монастырь на Майорке
(1316) Смерть РаймундаЛуллия
Северная и Западная Европа
(361) МартинТурский начинает миссионерскую
(432) Патрик прибывает в Ирландию деятельность
(496) Обращение Хлодвига
(563) Колумба прибывает в Шотландию
(716) Бонифаиий начинает миссионерскую деятельность
(732) Битва при Туре
(744) Основание Фульды
(800) Коронование Карла Великого
(827) Ансельм прибывает в Данию
(1212) Франциск Ассизский начинает миссионерскую деятельность в Сирии
(1216) Основание ордена доминиканцев
(1219) Францисканцы отправляются в Северную Африку
(1534) Основание иезуитского ордена
(1622) Основание "Пропаганды"
(1705) Основание датско-галльской миссии
(1722) Цинцендорф основывает Гернгут
(1773) Запрет иезуитского ордена папой
Азия и Африка
(635) Несториане прибывают в Китай
(1219) Монах Джон прибывает в Пекин
(1542) Ксаверин прибывает в Индию
(1583) Риччи прибывает в Китай
(1606) Де Нобиле прибывает в Индию
(1706) Цигенбальг прибывает в Индию
(1737) Георг Шмидт прибывает в Южную Африку
(1750) К. Ф.Шварц прибывает в Индию
Новый Свет
(1510) Доминиканцы прибывают н аГаити
(1523) Лас Казас присоединяется к доминиканцам
(1555) Кальвин отправляет колонистов в Бразилию
(1625) Бребеф призван в Новую Францию
(1646) Джон Элиот впервые проповедует индейцам
(1675) Война короля Филиппа
(1722) Эгеде прибывает в Гренландию
(1732) Моравские братья посылают миссионеров на Виргинские острова
(1733) Христиан Дейвид прибывает в Гренландию
(1743) Брейнерд начинает миссионерскую деятельность
(1744) Цейзбергер начинает миссионерскую деятельность у индейцев

Многим христианам эти реформы казались недостаточно глубокими. Поэтому в Средние века возникали различные движения, направленные на очищение Тела Христова. Они находились в открытой оппозиции к Римской католической церкви. Одним из ярких примеров такого противостояния является движение вальденсов. Оппозиция заклеймила их как еретиков, но они были намного ближе к новозаветному христианству, чем многие католики. Они придавали большое значение проповеди Евангелия, изучению Библии и личной преданности Христу; с XII по XV в. они распространились по Центральной и Восточной Европе. Начиная с XIV в. последователи Уиклифа и Гуса проводили подобные реформы, подготавливая путь для протестантской Реформации.

Реформация XVI в. внесла свежую струю в развитие христианской жизни, к сожалению, мало сделав для благовестия ранее необращенным людям. Духовное возрождение в Европе привело значительную часть населения к осознанной вере, но необходимость нести ее другим народам не воспринималась верующими как обязанность и потребность. Протестанты вели борьбу за собственное выживание (к сожалению, друг с другом), и Великое поручение было предано полному забвению.

Протестантская Реформация, как и другие реформаторские движения в истории церкви, с трудом сохранила свою духовную жизнеспособность. Энтузиазм Лютера, Кальвина, Меланхтона и Цвингли во многих случаях не шел дальше мертвого формализма римских традиций, и протестантские церкви во многих регионах стали лишь переименованными придатками государства. Но, независимо от того, насколько низко пала церковь, всегда оставались те, кто искал в своей жизни более глубокое духовное предназначение. Анабаптистское движение, охватившее братские и меннонитские церкви, привнесло тепло в религиозную атмосферу Европы и вылилось впоследствии в еще более значительное евангелическое пробуждение, повлиявшее в XVII и XVIII вв. на все западные церкви. Пиетизм на континенте и евангелические движения в Британии и Америке привели к возрождению христианства, на основе которого возникло усиление стремления к миссионерской деятельности. Пиетисты и их моравские последователи разошлись по всему миру, а христиане в Британии и Америке начали действовать, исходя из духовного долга по отношению к коренным жителям Америки.

Такая преданность делу миссионерского движения стала вдохновляющим фактором. Появился новый импульс, побуждающий людей к исполнению Великого поручения. Близился рассвет современного протестантского миссионерского движения, который произошел лишь после столетий неопределенности. Развитие шло неуклонным, пусть медленным и неровным, курсом, со взлетами и падениями. Тогда еще трудно было предположить, что христианство когда-нибудь станет самой многочисленной и самой многоликой общемировой религией.

Глава 1. Ранние века: благовестие в Римской империи

Христианство и миссионерство. Эти два понятия неразрывно связаны между собой. Интересно задуматься над тем, что было бы с христианством сегодня без развития миссионерского движения, возникшего после Пятидесятницы и продолжавшегося в течение нескольких последующих веков. Может быть, как и зороастризм, оно стало бы загадочной религией древних, малоизвестной за пределами страны возникновения, предметом исследования ученых мужей. Однако с самого момента возникновения христианство отличалось от всех других религий. Сердцевиной этой веры явилось повеление нести Благую весть до самого края земли.

Поколение после Пятидесятницы перевернуло мир вверх дном - распространяя христианство за пределами Палестины до Рима и далее, практически до каждого крупного города во всей Восточной империи. "То, что началось как иудейская секта в 30 г. н. э., - пишет Дж. Герберт Кейн, - к 60 г. выросло в мировую религию". Вдохновленные руководством таких великих христиан, как Петр и Павел, гонимые за пределы страны преследованиями (и разрушением Иерусалимского храма в 70 г. н. э.), многие одаренные и просто обыкновенные проповедники рассеялись по всему миру, неся с собой Христову весть. "Каждый христианин, - пишет Стефан Нейл (Stephen Neill), - стал свидетелем", и "самым значительным фактом является анонимность тех ранних миссионеров". Их имена не найти в миссионерских летописях и на надгробных плитах. И все же именно они добились наибольшего успеха среди миссионеров всех времен.

К счастью, для первых миссионеров условия были почти идеальными. По сравнению с последующими поколениями этих людей, часто встречавшими почти непреодолимые препятствия, ранние благовестники работали в условиях, которые буквально вымостили путь для их служения. В самой Римской империи в первые века нашей эры существовала великолепная возможность передвижения. Прекрасно обустроенные римские дороги служили открытым приглашением к путешествию, и относительный мир, воцарившийся в тот период, делал такое путешествие еще привлекательнее. Кроме того, в отличие от миссионеров более позднего периода, ранним благовестникам не нужно было долгие годы изучать чужой язык. Греческий язык считался универсальным языком общения во всей империи, и христиане легко могли говорить о Евангелии везде, где бы они ни находились.

Другим фактором, обеспечившим христианское свидетельство язычникам, явилась доступность проповеди в синагогах. Книга Деяний снова и снова упоминает о проповеди благовестия в иудейских синагогах во время общественных собраний. Это позволило христианским идеям посеять семена на территории всей империи за время жизни чуть больше одного поколения после смерти Христа. Хотя преследования были повседневной трагичной реальностью, все же существовали условия для публичного обсуждения любых вопросов в римском обществе. Возможность воспринимать новые идеи позволяла людям стремиться к чему-то большему, чем безличная и бессильная мистическая религия языческих богов.

Христианство проникло в римский мир пятью основными путями: работа проповедников; личное свидетельство верующих; деяния праведности и милосердия; вера, проявленная в гонениях и смерти; интеллектуальные размышления и споры ранних апологетов.

Судя по рассказам современников, христиане первых веков повсюду делились своей верой с другими. Когда двери синагог оказались для них закрытыми, учение и проповедь были продолжены в частных домах, обычно странствующими проповедниками. Евсевий Кесарийский, историк ранней церкви, рассказывает о самоотверженности некоторых странствующих евангелистов в начале II в.:

"В то время многие христиане чувствовали, что их души вдохновлены святым Словом, и ими владело страстное желание совершенства. Их первым действием, направленным на исполнение назиданий Спасителя, было продать свое имущество и раздать его бедным. Затем, покинув родные дома, они отправлялись исполнить свой долг свидетелей, проповедуя Слово веры тем, кто ничего о нем не слышал, вверяя им книгу божественных Евангелий. Они довольствовались тем, что закладывали основание веры среди иноземцев. Затем они назначали других братьев пасторами и возлагали на них ответственность за духовный рост тех, кого они привели к вере. Потом они уходили к другим народам и нациям с благодатью и помощью Бога".

Возможно, еще более значимым, чем проповедь странствующих проповедников, был поток свидетельств, проистекавший из повседневной жизни верующих. "В то время каждый христианин был миссионером, - писал Джон Фоке (John Foxe) в своей классической работе "Книга мучеников" ("Book of Martyrs"). - Солдат старался завербовать новобранцев для воинства небесного; стражник старался привести своего узника к Христу; рабыня нашептывала Евангелие в уши своей госпоже; молодая жена умоляла своего мужа принять крещение, чтобы их души пребывали вместе и после смерти; каждый, кто испытал радость пребывания в вере, старался привести к ней и других". Самые строгие критики христианства признавали их страстное проповедническое рвение. Одним из таких критиков был Цельс, с пера которого в те времена сорвалась не одна злобная и обличительная речь. Подобных речей, направленных против христианства, в те времена существовало много. Его рассказы о христианах, хотя и не всегда точные, утверждают: "Они ставят целью убедить в своей правоте лишь ничтожных и презренных людей, идиотов, рабов, бедных женщин и детей. Они ведут себя как шарлатаны или попрошайки; они не осмеливаются обратиться к аудитории интеллигентных людей... но если увидят группу молодежи, рабов или оборванных нищих, они подходят к ним и стараются привлечь внимание этой толпы. То же происходит в частных домах. Там можно увидеть чесальщиков шерсти, сапожников, прачек, людей безграмотных и невежественных".

Несмотря на то что такое свидетельство было очень важным, молчаливое свидетельство христианского милосердия имело еще большее значение в деле распространения Благой вести. Христиане проявляли удивительную любовь к людям. Наиболее яркие свидетельства об этом представлены опять же не самими христианами, а критиками христианства. Император Юлиан, эллинист, был озабочен тем, как бы приверженцев его религии не затмили христиане, к которым он обращается, как к "атеистам": "Атеизм в значительной степени преуспел благодаря тому служению с любовью, которое они оказывают посторонним людям, и через их заботу о погребении мертвых. Безобразие, что нет ни одного нищего еврея и что безбожные галилеяне заботятся не только о собственных бедных, но также и о наших; в то время как те, кто принадлежит к нам, безуспешно ждут помощи, которую должны были бы оказать мы".

Свидетельство, которое христиане являли в своей жизни, становилось очевидным и в смерти. До IV в., когда император Константин публично выбрал своей религией христианство, преследования были совершенно реальной угрозой для тех христиан, что открыто признавали свою веру. Хотя количество мучеников не было так велико, как утверждают некоторые историки, а вспышки гонений происходили время от времени и даже тогда имели достаточно локальный характер, все же ни один христианин не мог чувствовать себя в полной безопасности от возмездия официальных властей. После мученической смерти Стефана они поняли, что таким может оказаться и их конец - отрезвляющая мысль, исключавшая из их числа номинальных христиан. Огонь преследований очистил церковь, а смелость, проявленная невинными жертвами, стала тем зрелищным свидетельством, которого не могли не заметить неверующие зрители. Существует множество "достоверных случаев обращения язычников, - пишет Нейл, - что происходили в самый момент свидетельства приговоренных к смерти христиан". Этот фактор подтверждает убеждение апологета II в., Тертуллиана, говорившего о том, что "кровь мучеников является семенем церкви".

Гонения и мученичество привели многих неверующих к Христу, действуя на их эмоции. Других, напротив, привлекали своим воздействием на их интеллект рассуждения и хорошо продуманные аргументы ранних апологетов. Христианство, в отличие от других религий римского мира, родилось не из мифов и магии. Оно основывалось на реальных исторических фактах. Многие из первых христиан, начиная с апостола Павла в Афинах, осознавали, что один этот фактор может быть козырной картой в их свидетельстве образованным языческим философам. Такие защитники веры, как Ориген, Тертуллиан и Иустин Мученик, оказали огромное влияние на процесс более логического и разумного подхода к христианству, что помогло некоторой части интеллигенции также прийти к вере.

Но животворящая евангельская проповедь первых двух веков истории церкви стала тускнеть к началу IV в., времени правления императора Константина. Христианство стало государственной религией, и опять церкви заполнились номинальными христианами, которых мало интересовали духовные вопросы, а больше - политика и общественный престиж. Христианство стало модным. Простые домашние церкви сменились сложными сооружениями, а символы веры заменили спонтанные свидетельства и молитвы. Казалось, возникла необходимость в наступательном благовестии - по крайней мере, в цивилизованном римском мире.

На задворках империи невежественные варвары угрожали стабильности римского государства. Поэтому перспектива обращения их в христианство стала первостепенной задачей государственных чиновников, рьяно поддерживавших политику наступательного благовестия, проводимую такими проповедниками, как Мартин, епископ Тура. Он был солдатом IV в., ушел в монастырь, а затем отправился распространять евангельскую весть по всей сельской Франции. Некоторые из ранних и наиболее выдающихся зарубежных миссионеров, однако, никак не были связаны с государством или церковью в Риме. Ульфила (сторонник арианства), Патрик и Колумба (оба кельты) не имели прямых связей с римской церковью или государством (хотя их евангельское служение сделало какую-то часть территории Европы более восприимчивой к римской системе). Их основной задачей была проповедь Евангелия, сопровождавшаяся духовным ростом. Такая цель в последующие века чаще становилась второстепенной.

Апостол Павел

Исходным моментом христианских миссий явилась, конечно же, новозаветная церковь. Испуганные и колеблющиеся ученики, разбежавшиеся в часы агонии своего Учителя на кресте, получили силу Святого Духа в день Пятидесятницы. В этот самый момент и зародилось миссионерское движение. Самый подробный и точный отчет о новом миссионерском движении содержится в Книге Деяний, где апостол Павел стоит особняком от других, в то время как Петр, Варнава, Сила, Иоанн Марк, Филипп, Аполлос и другие играют очень важную роль. Кроме Писаний, нет других источников информации о первых христианах, за исключением того, что передавалось из поколения в поколение через предания, и в некоторых из них утверждается, что ученики Христовы сами понесли евангельскую весть другим народам. По преданию, Матфей отправился в Эфиопию, Андрей - в Скифию, Варфоломей - в Аравию и Индию, в Индию же отправился и Фома.

Наиболее достоверные из этих ранних преданий, по-видимому, касаются истории Фомы. Из истории следует, что Фома ослушался призыва Господа идти благовествовать на Восток. За такое открытое неповиновение его увезли в Индию, где он наблюдал за строительством дворца царя Гун-добара. Далее предание сообщает о том, что, пребывая в услужении у царя, Фома все свои усилия направил на распространение Благой вести, а не на строительство дворца - преступление, за которое он попал в тюрьму. В конце концов Фоме удалось убедить самого царя, и тот уверовал и крестился. Хотя многие подробности этого рассказа кажутся выдуманными, основной смысл повествования вполне может содержать зерно истины. Группа "христиан святого Фомы" на юго-западе Индии до сих пор проводит свои богослужения в древней церкви, которая, по преданию, была основана Фомой. И теперь археологические раскопки установили факт реального существования царя Гундобара, который правил в Индии в I в.

Апостол Павел, несомненно, стоит в ряду величайших миссионеров ранней церкви. Он, по словам Кеннета Скотта Латуретта (Kenneth Scott Latourette), "сразу стал героем, образцом для подражания и источником вдохновения для тысяч своих последователей". Многие считают его величайшим миссионером всех времен, человеком, исполнившим выдающееся служение, заложившее основы христианства. Это учение пустило такие глубокие корни, что они обеспечили его развитие и стабильную прочность на многие последующие поколения. С чисто человеческой точки зрения, однако, Павел является фигурой, в меньшей степени вызывающей благоговение, чем может вообразить какой-нибудь его восторженный поклонник. Во многом он был самым обыкновенным человеком, сталкивавшимся с самыми обыкновенными проблемами, которые одолевают любого миссионера.

Библейская история жизни и служения Павла всем хорошо известна. Рожденный в семье иудеев в Тарсе, он вырос и превратился в строгого фарисея, отчаянно сопротивлявшегося культу Иисуса, в котором видел угрозу иудаизму. Он был очевидцем мученической кончины Стефана, и первосвященник наделил его полномочиями задерживать таких еретиков. Он следовал в Дамаск для выполнения этой миссии, когда неожиданно и чудесным образом обратился сам. И с этого момента Павел стал самым энергичным благовестником христианской церкви I в.

Миссионерские путешествия приводили его в города всего средиземноморского мира, где он самым успешным образом закладывал основание истинных церквей.

Выдающиеся достижения Павла в деле миссионерского продвижения привели к тому, что некоторые исследователи данного вопроса призывают основательно, если не точно, скопировать его методы сегодня. Роланд Ал-лен (Roland Alien) в своей книге "Миссионерские методы: Святого Павла или наши?" ("Missionary Methods: St. Paul's or Ours?") твердо настаивает на этом, поскольку методы Павла оказались продуктивными:

"Менее чем за десять лет святой Павел основал церкви в четырех провинциях империи - Галатии, Македонии, Ахаии и Азии. До 47 г. н. э. в этих провинциях церквей не было; в 57 г. н. э. святой Павел мог говорить о том, что его работа там завершена. Это воистину удивительный факт. То, что церкви основывались так быстро, так надежно, сегодня кажется нам, привычным к сложностям и трудностям, неопределенности и неудачам, катастрофическим повторениям одних и тех же ошибок, почти невероятным. Многие миссионеры более позднего времени обращали к вере большее количество людей, чем святой Павел; многие проповедовали Слово на территории большей, чем он; но никто не мог так основывать церкви. Мы давно забыли, что такое возможно... Сегодня, если человек осмелится предположить, что в методах святого Павла может быть что-то такое, что позволяло ему получать такие поразительные результаты, и что эти методы заслуживают нашего внимания, а может быть, и использования, он рискует быть обвиненным в революционных тенденциях".

Аллен указывает, что Павел, в отличие от множества миссионеров последующих времен, вел свою работу в больших и важных населенных пунктах - центрах торговли и политического влияния, откуда Евангелие быстро разносилось в более отдаленные районы. Он умел охватить вниманием людей, принадлежавших ко всем слоям общества, обеспечивая тем самым широкое основание для церкви. Кроме всего прочего, он основывал независимые церкви, а не миссионерские посты. Он "не собирал прихожан, он насаживал церковь", избегая "сложной", "зарубежной системы церковной организации". Сегодняшние исследователи видят возможность применения методов Павла и в других областях. Дж. Кристи Уилсон (J. Christy Wilson) в своей книге "Today's Tent-makers" утверждает, что миссионеры должны обдумать преимущества служения в других странах, иметь определенную профессию, обеспечивая себя всем необходимым и благовествуя, основывая церкви так, как это делал Павел.

Не только методология Павла, но и те испытания, через которые он прошел, могут являться примером для современных миссионеров. Павел испытал почти все виды страданий, преследований и трудностей, кроме тюремного заключения и наказания плетьми: "Три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской; много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями, в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе. Кроме посторонних приключений, у меня ежедневное стечение людей, забота о всех церквах" (2 Кор. 11:25-28). Картину страданий Павла дополняло то, что он был отвержен и учениками Христа, принявшими его только после того, как на его защиту встал Варнава, и иудейскими вождями, с которыми он раньше был тесно связан. И наверняка он страдал от одиночества, не имея жены, не имея семьи.

Павел старался противостоять межличностным конфликтам, подобным спору с Варнавой о допустимости использования Иоанна Марка в качестве спутника-миссионера. Разгорелся острый спор, Павел поссорился с Варнавой, и возникла другая миссионерская группа; Варнава отправился в путешествие со своим племянником Иоанном Марком, а Павел уехал с Силой. Столкновение с проблемой культурных и религиозных традиций также ставило Павла в затруднительное положение. Вопросы потребления в пищу идоложертвенного, необходимость обрезания, соответствующий день богослужения были теми острыми и животрепещущими темами, которые он открыто рассматривал. К разрешению всех конфликтов он подходил скорее с точки зрения терпимости и снисходительности, чем закона, что используется всеми последующими поколениями миссионеров. Апостол Павел предложил настолько эффективный образец проповеди заблудшим овцам, что успехи и неудачи миссионерской работы с тех пор объясняются либо строгим соблюдением, либо отклонением от его личного примера и общих указаний, оставленных им.

Как и многих смелых христианских проповедников, последовавших за ним, Павла ожидала жестокая кончина. Согласно преданию, он встретил мученическую смерть вместе с Петром и многими другими христианами во время жестоких преследований при императоре Нероне в 64 г. н. э. Даже смерть Павла явилась примером, воодушевляющим последующие поколения не дорожить своей жизнью, ибо если они пострадали ради Христа, то они и царствовать будут вместе с Христом.

Поликарп

Несгибаемая вера христиан первых веков существования церкви выступает как сияющий образец преданности на фоне языческого мира. Как можно было твердо стоять перед лицом смерти и утверждать, что распятый Иисус есть Бог, если это было мифом или мошенничеством? Такое абсолютное доверие невидимому Богу казалось феноменом, никогда ранее не виданным. В чем заключался источник такой силы и смелости? Многие люди начали свой путь к вере с ответа на подобные вопросы.

Одним из первых широко известных мучеников в годы, последовавшие за новозаветным периодом, был Поликарп, любимый епископ верующих в Смирне. "Он был почитаемым человеком, - пишет Ф. Ф. Брюс (F. F. Вшсе), - последним звеном, связывавшим тех, кто видел Христа во плоти, ибо он сидел у ног Иоанна, Его любимого ученика". Как и когда он стал христианином, неизвестно, но в начале 11 в. он исполнял успешное служение в Смирне. "Рабы, местные аристократы и... люди, служившие проконсулу", входили, по словам У. Фрейда (W. Н. С. Frend), в состав его "тесно сплоченного и хорошо организованного прихода".

Его служение против язычества поражало своей мощностью настолько, что он прослыл по всей Малой Азии "атеистом" - "азийским учителем, разрушителем их богов". По мнению язычников, он прославлял мертвого человека, и его волнующие службы об учении и чудесах, совершенных Иисусом, о которых он знал из первых рук от Иоанна, особенно выводили из себя язычников. Источником раздражения также являлись его писания. Единственным документом, написанным им и сохранившимся до наших дней, является Послание к Филиппинской церкви, в котором центральное место занимает учение о Христе. "О Христе он говорит в высоких выражениях, как о Господе, Который восседает одесную Бога и Которому все подчинено на небесах и на земле".

Около пятидесяти лет Поликарп, как епископ, оказывал сильнейшее влияние на окружающих людей. И все же, судя по словам Элиот Райт (Elliott Wright), "он был нежнейшим... из всех людей... прекрасный образец для научения смирению". Он не принадлежал к апостольскому веку и, кроме своих воспоминаний о связях с Иоанном, никогда не уравнивал себя с апостолами, что явствует из его же Послания: "Я пишу все это, братия, не в высокомерии, но потому, что вы просили меня об этом. Ибо ни я, ни кто другой подобный мне, не обладает мудростью благословенного и славного Павла, который бывал среди вас... и твердо учил вас слову истины".

В 156 г. н. э. Азию захлестнули антихристианские преследования. Об этом говорится в Послании из смирн-ской церкви. Гражданские власти по неизвестным нам причинам решили предать смерти нескольких христиан. Поликарп мог стать их желанной мишенью, и верующие настояли, чтобы он укрылся в потайном месте. Но он прятался недолго. Его слуга не выдержал пыток, солдаты узнали место убежища и нашли его прячущимся на сеновале.

Но казнь Поликарпа не получилась такой, какой ее хотели видеть власти. Поликарпу исполнилось восемьдесят шесть лет, и что было толку лишать его жизни? Власти хотели, чтобы он отрекся от веры. Его отречение стало бы победой язычества над христианством и нанесло бы сильный удар по "культу" Иисуса. "Что же дурного в том, что ты скажешь "Цезарь есть Господь" и воскуришь в его честь фимиам, и тем спасешь себя", - уговаривали его чиновники, когда он приведен был к ним под арестом. "Имей уважение к своему возрасту, - просил проконсул, - поклянись божественностью цезаря; покайся и скажи: "Долой атеистов"... Поклянись, и я тебя отпущу".

То, что за этим последовало, красочно описано историком ранней церкви Евсевием:

"Но Поликарп спокойно взглянул на собравшуюся толпу, махнул рукой в их сторону, вздохнул, поднял глаза к небу и громко сказал. "Долой безбожников!" Правитель продолжал настаивать и дальше: "Поклянись, и я освобожу тебя; отрекись от Христа". "Восемьдесят шесть лет, - сказал Поликарп, - я служил Ему, и Он не сделал мне ничего плохого: как я могу поносить моего Царя, Который спас меня" "У меня есть дикие звери, - продолжал проконсул... - Если ты не боишься диких зверей, я сожгу тебя на костре.. " Поликарп ответил: "Тот огонь, которым ты пугаешь, будет жечь короткое время и вскоре погаснет; но есть огонь, о котором ты ничего не знаешь - огонь предстоящего суда и вечного наказания, огонь, сохраняемый для безбожников. Но чего ты ждешь? Делай, что хотел". <...> Проконсул изумился и послал глашатая в центр арены провозгласить три раза: "Поликарп засвидетельствовал, что он есть христианин". <...> Тогда из всех глоток вырвался крик, что Поликарпа следует сжечь живьем... Остальное произошло быстрее, чем можно описать: толпа ринулась собирать топливо для костра из мастерских и общественных бань... Когда костер был готов... Поликарп помолился. . Когда закончил свою молитву, произнеся "Аминь", люди подожгли костер и огромное пламя взмыло вверх".

Хотя казнь Поликарпа была организована языческими властями, побуждаемыми антихристианской толпой, конечным результатом явилась победа христиан Верующие в Смирне, конечно, чувствовали себя осиротевшими, потеряв своего дорогого пастора, но, с другой стороны, многих неверующих объял ужас от происшедшего. Смерть Поликарпа завершила период гонений в Азии, проложив дорогу менее смелым, чем он, дав им возможность открыто провозгласить свою веру в Христа.

Перпетуя

Прекращение преследований в Малой Азии после смерти Поликарпа не означало прекращения враждебного отношения к христианам по всей Римской империи. Гонения продолжались в других местах, и к началу III в. они усилились, став хорошо координированными, особенно в Северной Африке, где приняли мученическую смерть Перпетуя и ее служанка Фелицитата. Однако до этого периода массовых преследований имели место и отдельные случаи мученичества христианских верующих, известные в истории. Например, в Риме, лет через десять после гибели Поликарпа, обезглавили Иустина, которого с того времени стали называть Иустином Мучеником.

Воспитанный на философии Платона, Иустин был обращен в христианство молодым человеком и вскоре стал одним из способнейших защитников веры. Он был талантливым писателем, умно представлявшим христианство своим языческим читателям и открыто говорившим о преследовании братьев по вере. В Риме он нази-дал верующих и интересующихся, собиравшихся в частных домах, и именно эта вина, более чем другая, привела его к мученической смерти. После пыток судья вынес ему смертный приговор, и Иустин вместе с другими пятью мужчинами и одной женщиной был обезглавлен.

Первое массовое гонение на христиан произошло несколько десятилетий спустя, в правление Септимия Севера. В 202 г. император издал указ, запретивший обращение в христианство и иудаизм. Сам император поклонялся Серапису, египетскому богу мертвых, и боялся, что христианство станет угрозой его собственной религии. Хотя указ был направлен в основном на возможных верующих, последствия его не замедлили сказаться как на вновь уверовавших, так и на зрелых лидерах христианской церкви.

В Карфагене преследования императора оказались особенно ощутимыми. В этом крупном североафриканском римском городе рост христианства весьма тревожил чиновников, и императорский указ распространился на всех, кто "учил или обращал в веру". Среди карфагенских христиан был Сатир, диакон, проводивший занятия по катехизису в группе новообращенных. Вибия Перпетуя, двадцатидвухлетняя мать новорожденного сына, и ее рабыня, Фелицитата (которая была на восьмом месяце беременности), оказались среди тех, кого коснулся указ императора. Ничего не известно о муже Перпетуи, но историки считают, что он либо умер, либо оставил жену из-за ее новой веры. Среди остальных осужденных на смерть были Сатир, их учитель, и трое других мужчин.

История самой Перпетуи сохранилась в документе III в. "Страсти Перпетуи и Фелицитаты" ("Passions of Perpetua and Felicitas"), по-видимому, основаны на дневниках и записях Перпетуи и Сатира. "Некоторая часть истории, возможно, легендарного характера, - замечает Элиот Райт, - но в сравнении с большей частью биографий святых мучеников III в. рассказ насыщен убедительными человеческими чувствами". В этом рассказе Перпетуя говорит о неудачах и унижении своего отца, уважаемого и знатного человека, которые ему пришлось пережить, когда он узнал, что единственная дочь арестована и содержится под стражей, как обычная преступница. Он немедленно пришел к ней и молил ее отступиться от новой веры. Когда она отказалась, он пришел в ярость и грозился бить ее, но она осталась непоколебимой.

Стойкое поведение Перпетуи, однако, вскоре было сломлено. То, чего не мог добиться ее непреклонный отец, смогло сделать ее беззащитное дитя. Она была "истерзана беспокойством" почти до изнеможения, и лишь позже двое христиан сумели пронести в тюрьму ребенка. "Я покормила своего ребенка, истощенного от голода. В великом беспокойстве я говорила о сыне со своей матерью, я старалась утешить брата и отдала ребенка их заботам. Я мучилась, потому что видела, как они страдают, жалея меня. Эти пытки я должна была выносить в течение нескольких дней. Затем я получила разрешение оставить ребенка в тюрьме. Я сразу выздоровела, почувствовала облегчение и освободилась от чувства тревоги и беспокойства за свое дитя".

По мере приближения казни семейная драма становилась все более острой. Отец Перпетуи пришел в тюрьму и снова умолял поставить интересы семьи выше ее веры. "Не сокращай дни нашей жизни; ибо никто из нас больше никогда не оправится, если с тобой что-нибудь случится". Но молодая женщина выдержала все и была непреклонна: "Это свершится на виселице, которую возведут по Божьей воле; ибо я знаю, что мы не зависим от нашей воли, но только от Божьей". На следующий день, когда отец услышал, что его дочь бросят на арену к диким зверям, он решил спасти ее. Это был героический акт сострадания, однако власти решили предать пожилого человека наказанию плетьми. Зрелище было печальным. "Я плакала о судьбе своего отца, - писала Пер-петуя, - словно эти удары наносились мне".

Когда так называемые судебные разбирательства закончились, участь узников закрепили печатью. Оставшиеся до казни дни они провели в одиночестве и размышлениях, "более всего относившихся к вопросу достоинства и верности Христу", по словам Райта, "чем к тем страданиям, что их ждали впереди". Они встретились для молитвы, разделили совместный ужин - их агапе, вечерю любви - и свидетельствовали о своей вере толпе, стоявшей снаружи.

В день казни узников привели на арену, где, согласно римским обычаям, сначала отдали диким зверям на растерзание мужчин для развлечения толпы перед казнью. Сатир на минуту задержался у ворот для слова свидетельства Пуду, начальнику тюрьмы, который впоследствии обратился к Христу и сам стал мучеником. Затем мужчины были отосланы на арену, где находились медведь, леопард и дикий кабан. Сатир оказался настолько изуродован и залит кровью после этого, что зрители насмехались над ним-, крича: "Он хорошо окрестился!" Пер-петуя и Фелицитата (которая родила в тюрьме) были раздеты и вышли на арену встретиться с "бешеной телкой". Вскоре кровавые пытки стали невыносимым зрелищем даже для этой кровожадной толпы, и люди стали кричать: "Довольно!"

Когда первая часть представления закончилась, молодых женщин привели к палачу, в это самое время Перпе-туя выкрикнула друзьям-христианам, желая поддержать их в горе: "Передайте Божье Слово братьям и сестрам; крепко стойте в вере и любви друг к другу и не позволяйте нашим страданиям стать камнем преткновения для вас". Затем ее отвели к гладиатору и обезглавили. То ли от неуверенности, то ли от отсутствия практики первого удара гладиатора оказалось недостаточно. Перпетуя вскричала от боли, взяла дрожащую руку гладиатора, направила меч к своей шее - и все закончилось.

После волны преследований настал период относительного мира в пятьдесят лет. В это время церковь постоянно росла. Многие люди, которые сами не могли бы претерпеть такие испытания веры, какие выпали на долю Перпетуи и ее собратьев, тем не менее были привлечены их примером преданности, продемонстрировавшим такую чистую любовь и такую безграничную смелость.

Ульфила

Вслед за ставшим повсеместно известным обращением императора Константина в 312 г., Римская империя превратилась в номинально христианскую страну, и живое свидетельство христиан постепенно угасло. Они больше не страдали за свою веру, быть христианином стало модно, и это привело к ослаблению духовного рвения. Мученичество и преследования казались ужасом прошлого. Церковь и государство были тесно связаны между собой, и христианство все больше и больше использовалось в качестве оправдания имперских войн. Политики обратились к миссионерской силе в надежде, что успехи миссионеров помогут привести внешние земли под контроль Римской империи. Ульфила был одним из таких миссионеров. Хотя он объяснял свои действия желанием распространять Евангелие, его миссионерская деятельность в глазах римских властей хорошо согласовывалась с их политикой территориальной экспансии.

Ульфила являлся одним из величайших зарубежных миссионеров ранней христианской церкви. Он служил готам, варварскому племени, находившемуся вне пределов Римской империи, жившему на территории современной Румынии. Ульфила родился в 311 г. и вырос в окружении языческих готов. Считают, что его мать была гот-кой, а отец христианином из Каппадокии, захваченным в плен готскими воинами. Когда ему исполнилось чуть больше двадцати, его отправили в Константинополь на дипломатическую службу. Здесь он провел несколько лет и попал под влияние епископа Евсевия Никомидийского, который обучал его Писаниям на греческом и латинском языках. Под руководством Евсевия он стал чтецом, возможно, служа готским солдатам в римской армии.

Евсевий, как и многие византийские епископы того времени, был сторонником арианства, или, по Меньшей мере, полуарианства, и это еретическое учение коснулось и Ульфилы. Арий, современник Ульфилы, слыл популярным христианским проповедником с большим даром убеждения. Он запомнился более всего тем, что вел теологическую борьбу по вопросу божественности Христа. Из отрывков Писаний, где говорится о Христе как о "рожденном от Отца" и "Первенце всего творения", он сделал вывод, что, хотя Христос был безгрешен и неизменен и является Спасителем всего человечества, Он совершенно отличается от Отца, а потому не является Богом. Хотя на Никейском соборе эту доктрину отвергли, многие церковники, в частности, в восточной части империи, продолжали придерживаться этого взгляда, - а среди них и Ульфила. Но, согласно Латуретту, "то была мягкая форма арианства, которую он исповедовал".

В возрасте тридцати лет, проведя почти десять лет в Константинополе, Ульфила был посвящен в епископы для готов - тех, что жили к северу от Дуная за пределами Римской империи. Очевидно, там уже существовали христиане, иначе его не послали бы туда епископом. Тем не менее своей первоочередной задачей он видел благовествование. Его служение было обращено к людям, которые считались варварами, "дикими и некультурными", "грубыми и жестокими, с низким уровнем жизни, часто проживавшими в повозках, потому что они не имели постоянных жилищ". Для таких "простолюдинов", как предполагает Стефан Нейл, арианство "могло представлять привлекательное упрощение, поскольку оно было свободно от сложных противоречий, касающихся характера и личности Христа, чтобы последовать за Ним как за лидером и отдать все внимание достаточно трудной задаче научиться жить трезвой, праведной и богоугодной жизнью".

Сорок лет Упьфила вел проповедническую деятельность среди готов, деятельность, которая шла весьма успешно, но иногда подвергалась преследованиям. В 348 г. против него восстал военачальник готов Атанарик (Athanaric), считавший, что задача Ульфилы состоит в подчинении готов римлянам. Гонения были настолько жестокими, что привели к смерти огромного количества христиан. Потому Ульфила, с разрешения арианского правителя Константина, переместил готскую христианскую общину через Дунай на безопасную римскую территорию. Позже некоторые из его прихожан, вернувшись на территорию готов, сами стали миссионерами и служили своему народу.

Бессмертным трудом любви, который Ульфила совершил ради готов, стал его перевод Библии на их родной язык. Поскольку у готов отсутствовала письменность, ему пришлось изобрести алфавит. Это был, "возможно, первый или второй случай", по свидетельству Латуретта, "который впоследствии повторился со многими сотнями языков, - обретение ими письменности при помощи христианских миссионеров и перевод на их языки части или полного Писания". Ульфила оказался исключительно старательным и скрупулезным переводчиком и переводил с греческого на готский почти слово в слово, не теряя готских идиом, и готы, равно как и вандалы, носили с собой свою Библию, передвигаясь с места на место по всей Европе.

Хотя перевод Ульфилы в первые века явился монументальным вкладом в миссионерское дело, но даже эта область его деятельности попала под огонь критики. Он намеренно опустил Книги Царств в своем переводе Библии, потому что, по словам историка ранней христианской церкви, "это просто рассказ о военных подвигах, а готские племена были особенно преданы военному делу. Нужно было притушить их военный пыл, а не подстегивать их еще больше к военным действиям".

Ульфила умер в возрасте семидесяти лет во время пребывания в Константинополе с поручением от готского короля. Давнее военное противостояние готов и Римской империи продолжилось и после его смерти. Опустошительные набеги визиготов (вестготов) на империю не прекращались, и борьба длилась еще десятки лет, закончившись 24 августа 410 г., когда Аларих и его армия обрушились на Рим. Но, несмотря на военные кампании, благо-вествование в рядах готов продолжили верные последователи Ульфилы. Они сопровождали странствующие готские племена и на поля битвы, и повсюду, куда бы ни вели их готские караваны. Это послужило поводом к саркастическим комментариям Амвросия Медиоланского, резко настроенного против ариан: "Те, кто раньше пользовался повозками для жилищ, теперь используют эти повозки для церкви". Но, оставляя сарказм в стороне, это "едкое замечание, - пишет В. Реймонд Эдман (V. Raymond Ed-man), - стало комплиментом для тех людей веры, кто, как и Павел, сделались "всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых" (1 Кор. 9:22). Возможно, их доктрина была ошибочной; но их сердца оставались верными. Они искали служения, а не безопасности; братства во Христе, а не кафедры; ученичества, а не власти".

Патрик

Окутанный легендой и прославленный как святой, великий ирландский миссионер V в. является одной из фигур, которую в истории церкви часто представляют неверно. Несмотря на существующее мнение, Патрик не был ни римским католиком, ни ирландцем, а его канонизация произошла на соборе в Уитби (два века спустя после его смерти) с целью привести кельтскую церковь под владычество Римской католической церкви. И все же сегодня его имя стало почти синонимом ирландского католицизма, а история его истинного служения изменена до неузнаваемости.

Патрик родился в христианской семье в римской провинции Британии около 389 г. н. э. Его отец был диаконом, а дед - священником в кельтской церкви. В период до римского владычества большая часть священнослужителей обзаводилась семьями. О детстве Патрика известно мало. Когда он был подростком, его город на западном берегу Британии подвергся нападению ирландских грабителей, и многих молодых людей, включая Патрика, ирландцы увезли с собой, чтобы затем продать в рабство. Патрика продали земледельцу из Слемиша, где последующие шесть лет ему пришлось пасти свиней.

Несмотря на воспитание в христианской семье, Патрик не верил в Бога. Живя в плену, он начал размышлять о своем духовном состоянии, и тогда его жизнь изменилась: "Господь открыл мне понимание моего неверия и то, что, хоть и поздно, я могу вспомнить ошибки и повернуться к Господу Богу всем своим сердцем; Он видел мое падшее состояние и умилосердился над моей юностью и невежеством, Он хранил меня даже прежде, чем я познал Его, и прежде, чем я познал мудрость, чтобы отличать добро от зла; Он укрепил и утешил меня, как Отец Своего сына". С этого времени, пишет Ф. Ф. Брюс, "жизнь Патрика сопровождалась постоянными молитвами; время от времени он ощущал внутри себя предостережения и советы, в которых узнавал Божий ответ на свои молитвы. Один из таких советов в конце шестого года его рабства побудил Патрика бежать от хозяина и направиться к побережью в порт, где он нашел корабль, увезший его из Ирландии. Он нашел точно такой корабль, о котором ему говорил внутренний голос..."

Свободным человеком Патрик отправился на остров Святого Гонората (Гонория) невдалеке от побережья французской Ривьеры. На какое-то время он уединился в монастыре, а позже возвратился домой, где с радостью был принят родными, выжившими после того набега, когда его взяли в плен. Повествуя о возвращении в Британию, Патрик в своей "Исповеди" ("Confession") говорит о том, что Бог призвал его "во тьму ночи". Это был "македонский" призыв: "Я увидел человека по имени Викторий, словно бы шедшего из Ирландии с бесчисленным количеством писем; он дал мне одно из них и... в тот момент, когда я читал начало письма, мне показалось, что я услышал голоса тех, кто жил рядом с лесом Фоклута у Западного моря; и вот что они кричали: "Пожалуйста, святой человек, приди и опять живи среди нас". Их крик пронзил мое сердце, и я больше не мог читать; потом я проснулся".

Миссионерское служение Патрика в Ирландии началось не сразу после его призыва. Сначала он отправился учиться в церковь Оксера в Галлии. Но даже после обучения и рукоположения в диаконы его наставники не доверились его способности к такого рода миссии, и вместо него в Ирландию отправился Палладий. Однако Палладий умер менее чем через год после своего прибытия в Ирландию, и это открыло путь для Патрика. Ему уже перевалило за сорок, но он был определенно более энергичным, чем когда-либо, чтобы приступить к исполнению своего призыва.

Когда в 432 г. Патрик прибыл в Ирландию, там уже существовали изолированные островки христиан, и все же преобладающее большинство населения находилось в тисках язычества. Язычники поклонялись солнцу, луне, ветру, воде, огню и скалам, верили в самых различных добрых и злых духов, населяющих деревья и горы. Магия и жертвоприношения, включая человеческие жертвы, были неотъемлемой частью религиозных обрядов, проводимых друидами.

Неудивительно, что Патрик немедленно столкнулся с жестким противостоянием со стороны друидов. Однако, приняв их общественный и политический порядок, он сумел найти с ними общий язык, и постепенно некоторые из могущественных друидов-вождей обратились в христианство. Прошло немного времени, и друиды начали терять свою власть, но их магические верования не исчезли, благодаря явному компромиссу Патрика с язычеством. Он стремился преуменьшить их значимость, согласно Ф. Ф. Брюсу, "не силой христианского благовестия, но пытаясь показать себя более могущественным друидом, чем языческие друиды", - явление, которое современные миссионеры называют "схваткой сил" (power encounter). Этот тип суеверной магии сохранялся в кельтском христианстве в течение многих веков.

Вскоре после прибытия в Ирландию Патрик одержал важную для христианства победу, убедив короля Луге-ра (Loigaire) предоставить христианам возможность молиться открыто. Вскоре после этого брат короля стал христианином и предложил Патрику участок земли в своем поместье для строительства церкви. После основания церкви Патрик перешел в новый район, где прежде не было благовестия; к 447 г., после пятнадцати лет благове-ствования, множество ирландцев уверовали. К этому времени Патрика признали на всей территории Ирландии как великого человека Божьего, но его популярность и высокая оценка деятельности дались ему нелегко. В "Исповеди" он вспоминает всю свою трудную жизнь. Двенадцать раз он оказывался перед угрозой лишения жизни, включая мучительный захват в плен и двухнедельное томление в заключении. Тем не менее он продолжал свое миссионерское служение еще более тридцати лет, побуждаемый более страхом, чем другими чувствованиями. "Я боялся, как бы начатый мною труд не стал напрасным", чтобы Бог "не посчитал меня виновным".

Методы евангелизации Патрика во многом походили на методы других миссионеров и до, и после него. Придя на новую территорию, он первым делом старался привлечь политического лидера на свою сторону в надежде на то, что его подданные пойдут вслед за ним. С этой целью он не гнушался преподносить местным правителям щедрые подарки. В отличие от большинства католических миссионеров, однако, Патрик и последовавшие за ним кельтские миссионеры считали очень важным духовный рост вновь уверовавших. Новообращенные интенсивно изучали Писания и активно включались в служение. В кельтских церквах значительную роль играли женщины, хотя, как одинокий миссионер, Патрик был очень осторожен в общении с ними, "отказываясь от подарков преданных женщин, чтобы не вызвать даже намека на скандал".

Невероятный успех Патрика как миссионера-проповедника отчетливо проявился в организации около двухсот церквей и крещении почти ста тысяч новообращенных. Но он всегда осознавал собственные недостатки и свои успехи объяснял Божьей милостью. Бог щедро даровал этому человеку то, чего ему недоставало от природы, и он завершает свою "Исповедь" таким свидетельством: "Но я умоляю тех, кто верит и боится Бога, кто бы ни соблаговолил прочитать или принять этот документ, составленный в Ирландии Патриком грешником, совершенно невежественным человеком, чтобы никто никогда не сказал, что мое невежество исполнило хоть что-нибудь из того малого, что я сделал или проявил в согласии с Божьей волей; но судите сами и поверьте истинно, что то был дар Божий. И в этом я исповедуюсь, прежде чем умереть".

Колумба

благовестие в Ирландии Патрика и других миссионеров привело в результате к одному из наибольших достижений в эпоху Средних веков. Эта миссионерская работа проводилась в основном кельтской церковью, и в меньшей степени церковью западно-римской. "У ирландских верующих возникло страстное стремление к миссионерской деятельности, - пишет Эдман, - стремление не совсем обычное для тех дней. Горя любовью к Христу, не боясь препятствий, не боясь трудностей, они отправлялись во все стороны с проповедью Евангелия". И хотя они разошлись по всей Центральной Европе и далеко на север вплоть до Исландии, именно Британия, родина первого великого миссионера в Ирландии, стала их первым "зарубежным" полем деятельности. Хотя эта церковь впоследствии вольется в систему Римской католической церкви, именно эта земля в течение последующих веков будет служить примером для глобального евангелизма XIX в.

Кельтские монахи-миссионеры, по свидетельству Е. Бродбент (Е. Н. Broad-bent), проводили "более чистую форму миссионерской работы... чем то, что исходило от Рима".

"Обычно они выбирали подходящее место и основывали там миссионерскую деревню. В центре они строили простую деревянную церковь, рядом располагались помещения для занятий и хижины для монахов. Монахи были и строителями, и проповедниками, и учителями. Вне этого круга полагалось строить жилища для учеников и их семей, которые постепенно собирались вокруг них. Все это было обнесено стеной, но колония обычно выходила за пределы изначального круга. Группы по двенадцать монахов каждая под руководством аббата отправлялись открывать новые территории для проповеди Евангелия. Те, кто оставались, учились в школе, а когда они основательно знакомились с языком народа, среди которого им предстояло жить, переводили и делали записи частей Писания, а также гимнов, которые изучались их учениками. Они могли оставаться холостыми, но могли и жениться. Многие не обзаводились семьями, чтобы иметь больше свободы и времени для работы. Когда появлялись новые обращенные, миссионеры выбирали среди них способных молодых людей, объединяли их в маленькие группы и обучали какому-нибудь ремеслу и языкам, учили с ними Библию. Молодежь готовили к тому, чтобы они могли работать среди собственного народа. Монахи откладывали крещение до того момента, когда уверовавшие приобретали определенные навыки и являли признаки твердости в вере. Они избегали резких нападок на чужие религии, считая более разумным проповедовать истину, чем искать чужие ошибки. Они принимали Святое Писание как источник веры и жизни, и проповедовали оправдание верой. Они не принимали участия в политической жизни и не обращались за помощью к государству. Вся эта работа как вначале, так и в дальнейшем своем развитии, хотя и обретала определенные черты, чуждые учению Нового Завета и апостольского примера, проводилась независимо от Рима и в важных аспектах отличалась от принятой системы Римско-католической церкви".

Одним из наиболее известных кельтских аббатов был Колумба, родившийся в аристократической ирландской семье в 521 г. и воспитанный в христианской вере. Молодым человеком он ушел в монастырь, где был рукоположен в диаконы, а позже стал священником. Евангельское рвение в процессе его служения проявилось рано, и ему приписывают основание множества церквей и монастырей в Ирландии, включая известные монастыри в Дерри, Дерроу и Келле.

Переход Колумбы с внутренней на зарубежную миссионерскую деятельность в возрасте сорока двух лет, по словам его биографа VII в., объяснялся "его любовью ко Христу", но, очевидно, и не только этим. Его биограф приходит к выводу, что синод отлучил его от служения на родине, но утверждает, что решение приняли несправедливое и по пустяковому поводу. Уилл Дюран (Will Durant), однако, считает, что его отлучение и отъезд в Британию были продиктованы причинами, отнюдь не лишенными оригинальности: "он был равно борцом, как и святым, человеком мощного телосложения с мощным голосом"; его горячий темперамент послужил причиной множества ссор и, наконец, войны с королем Диармайдом; произошла битва, в которой, как рассказывают, было убито 5000 человек; Колумба, одержав победу, все же покинул Ирландию (563 г.), полный решимости обратить столько же душ, сколько пало на поле битвы при Кулдревне".

Какими бы ни были причины, побудившие Колумбу отправиться на чужбину, факт, что он отправился туда, остается фактом. За годы служения в Британии он успел сделать многое. Под его началом служили двенадцать священников, он нашел себе пристанище как раз на побережье Шотландии, на маленьком, блеклом и туманном островке Айона, о берег которого круглый год бились тяжелые морские волны. Там он основал монастырь, в котором протекала однообразная монастырская жизнь, состоявшая из молитв, постов, размышлений, изучения Библии и физического труда. Кроме того, и что важнее всего, монахи обеспечивали подготовку евангелистов, которых затем посылали проповедовать Евангелие, строить церкви и основывать новые монастыри.

Сам Колумба проявлял большую активность в миссионерской работе, и с Айоны он много раз отправлялся в Шотландию. Считается, что он проповедовал пиктам, которые жили на северо-западе Шотландии. Благодаря его свидетельству король Бруде, правивший северными пиктами, обратился в христианство. Сначала Бруде отказался открыть ворота города для Колумбы, но Колумба остался за воротами и молился до тех пор, пока король не сдался. Как и Патрик за столетие до него, Колумба встретил яростное сопротивление друидов, но, как и его предшественник, он вызвал их на соревнование, чтобы испытать колдовское могущество против силы Бога. Теология Колумбы, по словам Латуретта, "была также во многом как религией чудес, так и этики, и много больше, чем формальным вероучением..."

И хотя успехи миссионерской деятельности Колумбы представлялись очень важными, многие ученые сегодня не согласятся с его восторженным биографом VII в. в том, что только он и его ученики в Айоне несли благовестие в районы Англии и Шотландии. Существовали и другие миссионеры из Ирландии, из иных мест, проповедовавшие там и никак не связанные с Колумбой. Значимость работы Колумбы отчасти соотносится со значимостью миссионерской деятельности Римской католической церкви, и многие поздние историки пытались приписать католическим миссионерам больше заслуг, чем они того заслуживали. Среди римских католических и кельтских миссионеров существовало серьезное соперничество, в котором католики постепенно одерживали верх, но изначальная работа по евангелизации большей части Британии и Центральной Европы была завершена энергичными и верными своему делу кельтскими монахами.

Глава 2. Римские миссионеры: массовые обращения

С самого начала образование римско-католических миссий было тесно связано с военно-политическими успехами Рима. Главным фактором роста церкви явились массовые обращения населения. Ставка делалась на политических лидеров, которым предлагалась военная помощь, в результате чего они, не задумываясь, становились номинальными христианами, а их подданные довершали дело. В некоторых случаях потребность в военной помощи сочеталась с суеверным убеждением, что христианский Бог будет более эффективным помощником в битве, чем языческие боги. Подобный случай произошел с Хлодвигом, королем франков V в. Он женился на христианской принцессе, но отказывался отречься от языческих божеств, пока не оказался на грани военного поражения. В тот момент он поклялся, что будет служить только христианскому Богу, если его армия победит. В Рождество 496 г. он отпраздновал победу, приняв крещение вместе с тремя тысячами своих воинов. Причина его обращения, согласно Норману Кантору (Norman Cantor), "оказалась простой: он увидел, что, приняв католическую веру, он становится единственным верующим германским королем в Галлии" и "в качестве приверженца католицизма ему будет легче добиться лояльности галлоримлян посредством последующих побед".

Массовое обращение армии Хлодвига было первым из многих последовавших в истории Средних веков, и именно этот метод, как пишет Брюс Шелли (Brace Shelly), "обратил Европу". Концепция индивидуального обращения стала "методом, используемым протестантскими миссионерами в евангелических движениях XIX в. и затрагивающим каждое сердце в отдельности", а такие "массовые обращения" в Средние века позволили Римской католической церкви существенно расширить свои владения.

Однако и тогда существовали люди, которые по-настоящему заботились о действенности христианского миссионерского движения. Один из них - Григорий Великий (540-604), наиболее способный и влиятельный епископ Рима за весь средневековый период. Его можно назвать миссионером первого ранга. Благодаря его настойчивым увещеваниям была организована первая миссионерская команда, получившая папское благословение. Когда Григорий был монахом, его сильно заботила проповедь благовестия язычникам непосредственно за пределами империи. Но только после того, как он стал римским епископом, этот человек смог претворить свои мечты в жизнь. Рассказывают, как он был тронут, когда на невольничьем рынке увидел белокурых британских мальчиков и сказал: "Это истинные ангелы, пусть они и станут ангелами". Правда это или нет, Григорий считал миссионерскую деятельность в Британии делом первой необходимости, и в 596 г. он отправил в эту страну Августина и группу монахов, хотя и не без проблем и отсрочек. [Не путать с Августином Аврелием (354-430), христианским философом и теологом, признанным в католицизме святым. - Примеч. пер.] Несмотря на свою искренность и благочестие, Августин оказался не самым лучшим руководителем. По пути в Британию, пересекая Галлию, он и его монахи повернули обратно, утверждая, что "не следует заставлять их предпринимать такое опасное, тяжелое и неопределенное путешествие" через "варварскую и свирепую страну, населенную неверующими". Его страхи были необоснованными, и Григорий написал им письмо, настаивая на продолжении похода. Они вернулись и стали теми людьми, благодаря которым в Англии утвердилась Римская католическая церковь. Эффективность их служения в Англии снизилась из-за их отказа согласовать свои действия с кельтскими миссионерами, оказавшимися там первыми.

Когда Августин и его монахи евангелизировали Англию и крестили тысячи новообращенных, они столкнулись с трудными проблемами языческих традиций. Могли ли языческие ритуалы сосуществовать с христианскими и что делать с языческими храмами? В ответ на такие вопросы Григорий установил на века важные стандарты римско-католической политики как образец для подражания:

"Языческие храмы этих народов разрушать не стоит, только идолов, находящихся в них... Если храмы построены хорошо, следует очистить их от служения дьяволу и приспособить к поклонению истинному Богу... Поскольку народ привык убивать большое количество быков для принесения жертвы дьяволу на совместных сборищах, благоразумно устроить для народа вместо тех обычаев свой праздник. Люди должны научиться убивать животных не в честь дьявола, но в честь Бога и себе в пищу... Если мы позволим им эти утехи, то скорее найдем путь к достижению истинной внутренней радости... Несомненно то, что невозможно искоренить из грубых сердец все их языческие верования сразу, так же, как человек, решивший взобраться на высокую гору, не станет пытаться одолеть эту гору большими прыжками, но будет брать ее шаг за шагом в спокойном темпе".

Среди других монахов, служивших в Средние века миссионерскому делу, наиболее примечательным был Бонифаций, апостол богослужения в Германии. А в конце Средних веков уже большое количество римско-католических служителей считали миссионерство своим жизненным призванием. Это стало возможным благодаря активному участию в благовестии монастырских орденов, самыми деятельными из которых были францисканцы, доминиканцы, августинцы и иезуиты. С помощью членов этих орденов Римско-католическая церковь твердо обосновалась на всех континентах и постепенно стала доминировать на религиозной сцене во многих частях мира.

Хотя в христианских миссиях в эпоху Средних веков преобладали католики, они не были единственными миссионерами в этот период. Совершенно отдельно от римского католицизма действовала Восточная, или Несторианская, церковь, распространившая Евангелие во время своего бегства от преследований в Азию. Согласно историку Джону Стюарту (John Stewart), Несторианская церковь стала "самой миссионерской церковью в мире из всех возможных". Из своей цитадели в Малой Азии они отправились в Персию и на Аравийский полуостров, чтобы избежать преследований со стороны римских властей и руководителей католической церкви. Но там они встретили яростный отпор в лице зороастризма, а позже и мусульман, и пошли дальше на Восток, в Центральную Азию, Индию, Афганистан и Тибет - районы, которые стали "центрами христианской деятельности". Это были люди огромной веры, сведущие в Писаниях, большую часть которых они знали наизусть. "Некоторые фактически заучивали весь Новый Завет на память. Они основывали школы, где обучали молодых людей, и монастыри, напоминающие современные библейские институты, вовлекая молодых и взрослых людей в постоянную и активную евангелическую деятельность".

Из Центральной Азии несториане двинулись дальше на восток и к IX в. достигли территории Китая, а оттуда направились в Корею, Японию и Юго-Восточную Азию. Их влияние продолжало расти, и к XIII в., по существующим подсчетам, в Китае и окружающих областях уже насчитывалось не менее двадцати семи метрополий патриархов и двухсот епископов под их руководством. Но затем эта мощная миссионерская церковь быстро пришла в состояние упадка. Миролюбивые несториане не могли противостоять воинственным исламским фанатикам, еще хуже были армии Чингисхана и других варваров, опустошавших огромные территории Азии, включая основные центры несторианского христианства.

Эра христианских миссий закончилась и была забыта. Из-за ранних доктринальных разногласий между несторианами и руководителями Западной церкви по вопросу двух естеств Христа римские католики видели в несторианах еретиков, а их великие и героические миссионерские подвиги в расчет не принимались. Лишь в последние годы ученые поняли, что обвинения в ереси оказались сильно преувеличены, и только тогда мир начал понимать, какое наследие оставили христианскому миссионерскому движению несторианские верующие.

Позднее Средневековье стало временем быстрого роста и распространения римских католических миссий. В век Просвещения и Реформации этот рост продолжался. Религиозные ордены распространились по всему миру, и миссионерское движение Римской католической церкви становилось все более разнообразным и децентрализованным. Чтобы исправить возникшую ситуацию, ватиканские чиновники в XVII в. объединили свои усилия. Под прямым контролем Ватикана была образована Святая Конгрегация распространения веры (Sacred Congregation for the Propagation of the Faith), или просто "Пропаганда" (Propaganda), с целью ослабления влияния Испании и Португалии на миссии в Новом Свете.

Эта организация объединила католических служителей, наделенных властью распространять веру. Положившись почти полностью на французских миссионеров, "Пропаганда" медленно и основательно принялась за работу, и к началу XVIII в. миссионерская деятельность активно и успешно велась уже в нескольких регионах мира. Но это длилось недолго. Самые различные факторы, включая либеральные теологические тенденции, рационализм, соперничество с протестантизмом, запрет на деятельность иезуитов (приведший к возвращению на родину 3500 миссионеров) и Французскую революцию, медленно, но верно способствовали упадку католических миссий. К 1800 г. число миссионеров, находившихся в прямом подчинении "Пропаганде", сократилось до трех сотен.

В течение XIX в. католические миссии начали медленно возрождаться, а к 1850 г. Римская католическая церковь полностью возобновила свою работу по благовестию среди других народов. Возрастающая роль женского служения наиболее замечательным образом доказана примером Анн-Мари Жавуи (Anne-Marie Javouhey), которая начала работу в Африке в 1822 г. После ее смерти в 1851 г. девятьсот сестер святого Иосифа в голубых платьях были рассыпанны по всему миру. Девятнадцатый век явился свидетелем еще большего распространения миссий от Римско-католической церкви, и к концу 1960 г. по всему миру насчитывалось около ста тысяч священников и светских служителей миссий. Почти половина из них - это одинокие женщины, католические сестры. Ими восхищается весь мир, отмечая их заслуги. Так, например, мать Тереза, отдавшая жизнь служению церкви и человечеству, награждена Нобелевской премией.

Бонифаций (Уинфрид)

Процесс развития римско-католических миссий в Центральной Европе в начале Средних веков был завершен работой Бонифация. Его называют "самым великим из всех миссионеров Темных веков", "одним из самых замечательных миссионеров во всей истории распространения христианства" и "человеком, который оказал более существенное влияние на историю Европы, чем любой другой англичанин за всю человеческую историю". Все же, несмотря на его искренние попытки выполнить задачу миссий так, как понимали эту задачу он и римско-католические чиновники, его карьера, по словам В. Реймонда Эдмана, "отражает пониженный духовный тон

английского и континентального христианства, которое стало ценить церковь больше, чем Христа, таинства больше, чем Писания".

Бонифаций родился в Англии, в Девоншире, в конце VII века. В юности он пошел в монастырь, а в возрасте тридцати лет был рукоположен в священники. Хотя он имел возможность отличиться как священник на родине, его глубоко заботили судьбы некрещенных язычников на континенте. Его первое путешествие к фризам в Голландию оказалось, однако, неудачным из-за политической оппозиции и возникших беспорядков. Он вернулся домой, столкнувшись с соблазном остаться и принять должность главы монастыря; но стремление к миссионерской деятельности не покинуло его, и в 718 г., три года спустя после своего первого путешествия во Фрисландию, он отправился на континент. На этот раз его путь лежал в Рим. Первая неудачная попытка научила его многому. Папское признание и поддержка были бы очень важны для него, он искал и нашел их в Риме. Эта поддержка обеспечила ему помощь в дальнейшей работе. Больше он не был независимым миссионером, самостоятельно отправляющимся евангелизировать языческий мир. Он стал римским посланником, призванным установить папскую власть над церковью в Центральной Европе.

Бонифаций вначале отправился в Германию, а затем на три года опять в южную часть Фрисландии. Оставшуюся часть своей жизни он прослужил в Германии. В 723 г. он совершил свое второе путешествие в Рим, где был посвящен в сан епископа миссионеров в Германии папой Григорием II. После возвращения в Германию Бонифаций всерьез занялся миссионерской деятельностью и своей смелостью завоевал уважение и популярность по всей Рейнской области. За время его отсутствия многие из так называемых христиан вернулись к языческим обрядам и оказались вновь вовлечены в поклонение духам и занятия магией. Чтобы противостоять такому осквернению, по убеждению Бонифация, следовало применить жесткие меры, а потому он смело нанес удар в самое сердце местного языческого поклонения. Он собрал большую толпу в Гейсмаре, где находился священный дуб бога грома, и на ее глазах начал его рубить. Это было вызовом, который привлек внимание людей и убедил их в том, что ни у дуба, ни у бога, которому они в нем поклонялись, не было никакой сверхъестественной силы. Этот случай также поднял влияние Бонифация в глазах народа, и вскоре стали возникать причудливые рассказы о том, что "когда мощное дерево упало, его ствол распался на четыре части, которые чудесным образом превратились в четыре направляющих креста одинаковой длины".

Это "был мастерский прием в миссионерской политике", согласно Филиппу Шаффу, после которого тысячи людей признали превосходство христианского Бога и обратились к вере в Него. Бонифаций уверовал в правильность своих действий, увидев такой результат, и продолжал в том же духе, требуя разрушения храмов и жертвенников, разбивая священные камни на мелкие куски. Постепенно он стал сомневаться в обоснованности такого агрессивного подхода. Он поделился своими мыслями с другим епископом, который считал, что такие насильственные меры не являются проявлением мудрости, и посоветовал более осмысленный подход, приводящий к успешным результатам. Он объяснил, что следует "задавать людям вопросы об их богах, расспрашивать об их происхождении, об их возможных человеческих характеристиках, их связи с началом мира, изыскивая противоречия и нелепости в ответах, чтобы привести их в замешательство и смущение".

Уничтожение священных деревьев и разрушение храмов стало эффективным началом евангельской кампании. Но вскоре стало ясно, что в первую очередь необходимо строить прочную и основательную церковь. От своих кельтских предшественников Бонифаций перенял, а затем развил концепцию монастырских миссий, обеспечивавших возможность подготовки местного духовенства. С ним работало несколько монахов, и каждый был прикреплен к определенной территории, где организовывался монастырь и проводились занятия для вновь обращенных. Истинно новаторским аспектом его служения явилось то, что он широко привлекал женщин к миссионерскому служению. "Впервые за все столетия, - пишет Латуретт, - мы видим, что женщины принимают активное участие в работе миссий... И вплоть до XIX в., исключая лишь период возникновения активного моравского движения XVIII в., не было такого значительного их количества среди представителей активной веры у народов, ставших христианскими"".

В 737 г., после третьего посещения Рима, Бонифацию разрешили организовать епископат в Баварии, а в 744 г. он основал знаменитый монастырь в Фульде, который и по сей день остается центром римского католицизма в Германии. Феноменальные успехи, приписываемые Бонифацию, не могли бы осуществиться без могущественной поддержки Карла Мартела, чья победа над мусульманами в битве при Туре в 732 г. ознаменовала поворотный момент в борьбе против ислама. "Без защиты со стороны принца франков, - писал Бонифаций, - я не мог бы ни править людьми и церковью, ни защитить служителей и священников, монахов и монахинь; я не мог бы предотвратить практику языческих обрядов и жертвоприношений идолам без его разрешения и того благоговения, которое вызывает его имя".

До самого конца служение Бонифация было большой опорой для Римской католической церкви: он "обращал сердца языческих германцев в католическую веру", говоря его словами, "и собирал их как детей в лоно Матери Церкви". Поэтому неудивительно, что деятельность Бонифация проходила вразрез с миссионерской активностью кельтских и французских монахов. "Он собирал плоды их трудов, - утверждает Шафф, - и уничтожал возможность дальнейшего их использования, что можно было бы сохранить либеральной христианской политикой. Он ненавидел любое проявление личности... Для него истинным христианством была только тождественность с католичеством..." Тот факт, что многие кельтские миссионеры были женаты и защищали институт брака духовенства, Бонифаций полагал абсолютно неприемлемым. Пропитанный римским рвением к всеобщему униформизму, даже за такие пустяковые разногласия, как дата Пасхи, право есть определенные продукты и частота осенения себя крестом во время мессы, он считал себя вправе объявлять своих соперников ложными пророками.

В последние годы своего служения Бонифаций оставил административную деятельность в церкви, поглощавшую столько энергии, и вернулся к первооткрывательской миссионерской работе. "Преобладавший в нем дух миссионерства, - пишет Нейл, - опять погнал его в земли, где о Христе никогда не слышали". В 753 г. он вернулся в Голландию, чтобы служить фризам, большинство из которых так и оставались неверующими. Там, на берегах речки Борне, он и пятьдесят его помощников и последователей разбили стоянку, готовясь к службе конфирмации новых обращенных. Но эта служба так и не началась. На Бонифация и его спутников напала банда вооруженных язычников и убила их. Так закончилось служение самого энергичного и самого выдающегося средневекового миссионера.

Ансгар (Анскар)

Ранние римско-католические миссии в Скандинавию, как и в Германию, были тесно связаны с политическими и военными действиями. Первые христиане появились в этой части мира благодаря торговцам, а затем в 826 г. король Харальд (Гаральд) Датский вместе с женой и четырьмя сотнями царедворцев и последователей приняли крещение в надежде на получение военной помощи от франков. Хотя такие массовые обращения не затрагивали духовной стороны, они открывали дорогу миссионерам для дальнейшего их служения. И после обращения короля в христианство Ансгар был назначен начать благовестие в Скандинавии.

Ансгар, которого часто называют "апостолом Севера", родился во Франции в 801 г. В возрасте пяти лет он был отдан на воспитание в монастырь в Корби (или Корбей старый), основанный двумя веками раньше Колумбой. Самым высоким устремлением Ансгара, мистика, движимого откровениями и мечтами, было получить венец мученика. Поэтому он ухватился за новое и опасное назначение с большим энтузиазмом. Однако, когда политическая и военная несостоятельность короля Харальда стала очевидной, его надежды обратить датчан скоро угасли. Менее чем через три года Ансгара вместе с королем изгнали из Дании.

Как только их вынудили покинуть Данию, он получил приглашение от шведского короля прибыть к нему еще с одним миссионером. Ансгар и еще один монах немедленно отправились в путь морем, но на корабль напали пираты и ограбили их, отобрав все имущество. Несмотря на это, они прибыли в Швецию, где их тепло приветствовал король Бьерн и где миссионеры получили свободу проповеди. Обращенных было много, особенно среди аристократов, но, как и в случае с обращением короля Харальда, главным объяснением их крещения оставались явные политические расчеты.

Труд Ансгара оказался настолько значительным с точки зрения политических перспектив и достижений, что император Людовик Благочестивый выдержал упорную борьбу с папой Григорием IV, чтобы назначить Ансгара на пост архиепископа Гамбурга для скандинавских и славянских государств Северной Европы. Чтобы помочь Ансгару в его трудах, Людовик дал ему богатый монастырь в Западной Фландрии, ставший его финансовым источником, позволившим раздавать щедрые дары провинциальным правителям. Ансгар набрал монахов из Корби себе в помощь, и католики в течение следующего десятка лет добились весьма значительных успехов. Однако граница, разделявшая религию и политику, оставалась очень тонкой, цели обычно были политического характера, а средства зависели от того, какие льготы могли предоставить на данный момент христианский Бог и местные правители своим подданным. Латуретт приводит пример в записи спутника и биографа Ансгара: "Армия необращенных шведов, осаждая город, столкнулась с неблагоприятными обстоятельствами. Воины бросили жребий, чтобы вопросить, помогут ли им их боги. Узнав об отрицательном ответе, шведы струсили. Однако некоторые торговцы, вспомнившие учение Ансгара, предложили вопросить Христа, Бога христиан. Ответ был благосклонный, осажденные потерпели поражение, а победители, возвратившись домой, прославили Христа постами и милостыней в пользу бедных".

Если политические и военные победы приводили новые территории под власть римского католического влияния, то поражения часто знаменовали возвращение к язычеству. В 845 г. результаты четырнадцатилетней работы Ансгара оказались разрушенными до основания нашествием варваров с севера. Датские викинги под предводительством короля Эриха захватили и сожгли Гамбург, заставив Ансгара искать убежища. Когда он попросил защиты у епископа Бремена, епископ отказался помочь, все еще ревнуя, что скандинавы не были включены в его епархию. С внешней военной помощью Гамбург вскоре отбили, а Ансгару дали объединенную епархию Гамбурга и Бремена. Король Эрих перешел на сторону христиан, став их союзником, и военная угроза уменьшилась, что позволило Ансгару больше времени отдавать духовному служению, к чему он и стремился. В сердце он был аскетом и молитвы и пост считал наипервейшим делом - но никогда за счет полезной деятельности. Он настаивал, чтобы его монахи всегда были заняты работой, и сам он не сидел без дела во время молитвы. Как и многие средневековые духовные лидеры, он обладал даром чудотворения, но всегда старался избежать хвалы в свой адрес, говоря другим, что "в его жизни произойдет самое большое чудо, если Бог когда-нибудь сделает из него истинно благочестивого человека".

Ансгар мирно почил в 865 г. без венца мученика, о котором так мечтал. Но не это было самым грустным. Несмотря на все свои старания, он не смог установить постоянного основания для христианства в Скандинавии. После его смерти люди вновь вернулись к язычеству, и только после X в. католическая церковь вновь твердо обосновалась в этой части света.

Раймунд Луллий (Лулл)

Политически ориентированные подвиги Римской католической церкви в средневековый период привели к весьма незначительным успехам по сравнению с величайшей кампанией по расширению церкви - крестовыми походами. Движение это растянулось на два века (1095-1291) и было направлено на то, чтобы вернуть Землю обетованную. Едва ли можно это движение назвать миссионерским. Основной целью крестовых походов являлось не обращение мусульман, а расширение территорий под контролем христиан. Это движение, обагренное кровью, унесло десятки тысяч жизней. Хотя первые крестовые походы увенчались военными победами, в конце концов победы обернулись поражением. Но самой значительной утратой в результате кровавых крестовых походов явилась невозможность потенциального диалога между сарацинами и христианами. Дикая жестокость, проявленная крестоносцами по отношению к мусульманам, сделала их враждебность к христианам настолько непреодолимой, что даже сегодня она не стерлась из памяти мусульманских верующих, и миссионерская деятельность среди них остается все еще очень трудным делом.

Не все исповедующие христианство верили, что военная сила была подходящим средством для победы над мусульманами. В начале XIII в., пока еще дух крестоносцев был на высоте, Франциск Ассизский предложил завоевать мусульман любовью вместо ненависти. Его первые две попытки проповедовать среди них потерпели полный крах, но третья попытка в 1219 г. привела к султану Египта. Сдерживаемый ограничениями языкового барьера, он все же попробовал проповедовать Евангелие. И хотя нет доказательств тому, что в результате его усилий произошли какие-то действительные обращения, он показал пример другим миссионерам, увидев в мусульманах потенциальных братьев во Христе. Его примеру последовал Раймунд Луллий, выдающийся миссионер этого периода.

Луллий родился в 1232 г. в богатой семье римского католика на острове Майорка, лежащем недалеко от побережья Испании в Средиземном море и незадолго до его рождения отнятом у мусульман. Молодым человеком он отправился в Испанию и служил при дворе короля Арагона, прожигая свою жизнь в оргиях и кутежах. Имея жену и детей, он завел любовницу и, "по собственному признанию, жил совершенно аморальной жизнью". Его порочная жизнь не преуменьшала его интеллектуального и творческого гения, и, еще будучи совсем молодым, он получил широкое признание за свой научный и литературный талант.

В возрасте тридцати лет Луллий вернулся на Майорку и именно там пережил глубокое религиозное перерождение. Он "возродился", по словам Самьюэла Цвимера (Samuel Zwemer). Это было мистическое переживание, сопровождавшееся откровениями. Первое откровение пришло однажды вечером, когда он сочинял эротическую песню. Вдруг пред ним предстал какой-то образ. Он увидел "Спасителя, висевшего на Своем кресте, кровь капала с Его рук, ног и лба, а глаза с укором были устремлены на него". Хотя видение его потрясло, Луллий неделю спустя все же вернулся к своей песне, и опять перед глазами возникла та же картина. На этот раз он дал Христу обещание начать новую жизнь, но тут же появились сомнения: "Как могу я, нечестивый и порочный, вступить в святую жизнь?" Именно это чувство вины заставило Луллия отказаться от богатства и знатного положения и посвятить свою жизнь служению Богу.

Луллий откликнулся на призыв к христианскому служению в соответствии с тем веком, в котором он жил. Он посвятил свою жизнь монастырю - постам, молитвам и размышлениям. Он считал самым полным доказательством любви к Богу, в Которого он верил, жизнь уединенного монаха, совершенно отошедшего от всяких соблазнов мира. Другое откровение привело Луллия к осознанию его ответственности перед окружающими. В своей книге "Древо любви" ("The Tree of Love") он говорит об откровении, ставшем его миссионерским призывом: в лесу, наедине с Богом, далеко от мирской суеты, он встречает пилигрима, который, узнав об избрании им уединенного образа жизни, ругает Луллия за эгоизм и призывает идти в мир и нести другим людям весть о Христе. Именно это откровение и подсказало Луллию обратиться к миссионерской деятельности и, в частности, к проповеди сарацинам - самым ненавистным и грозным врагам христианства. "Вижу множество рыцарей, идущих в Землю обетованную морем, - писал он, - думающих, что они смогут захватить ее силой оружия, но в конце они все будут уничтожены прежде, чем смогут овладеть желаемым. Поэтому мне кажется, что нужно... пытаться... завоевать Землю обетованную любовью и молитвами, пролитием наших слез и крови".

Следуя этому откровению, Луллий посвятил много времени изучению арабского языка - девять лет трудов, которые чуть было не пропали даром из-за несчастного случая, едва не погубившего его миссионерскую карьеру. Для помощи в изучении языка он купил раба-сарацина, который, по-видимому, пришел в сильное раздражение от часто повторявшихся доказательств в пользу христианства. Как бы то ни было, однажды он стал ругаться, проклиная Христа. Луллий, потеряв контроль над собой, ударил раба по лицу, а раб в ответ схватил оружие и нанес серьезные раны своему хозяину. За это преступление мусульманин был арестован и заключен в тюрьму, где вскоре покончил с собой, боясь, что его ждет нечто более страшное. Это явилось ударом для Луллия, но еще больше укрепило его решение проповедовать мусульманам Христа.

Луллию было за сорок, когда началась его активная миссионерская деятельность. Позже он вспоминал, на какие жертвы ему пришлось пойти ради этого: "У меня были жена и дети; я был достаточно богат; я вел светскую жизнь. От всего этого я с радостью отказался ради блага людей и ради несения святой веры другому народу". Он отложил значительную сумму денег, чтобы обеспечить жену и детей, а оставшееся - по традиции Франциска Ассизского - раздал бедным.

Миссионерская деятельность Луллия проходила по трем направлениям: апологетика, образование и евангелизация. "Он изобрел философскую... систему, помогающую убеждать нехристиан в истинности христианства; он основал миссионерские колледжи; и сам пошел к мусульманам и стал им проповедовать..." Вклад Луллия как христианского апологета был огромен. Он написал около шестидесяти книг по теологии, большая часть которых адресована мусульманской интеллигенции. Тема, которую он развивал в своих трудах, чаще всего относится к Богу-Отцу. Он видел свою миссию в том, чтобы "испытать, не сумеет ли он сам на конференции с их мудрецами убедить кого-нибудь из них в истинности христианской веры, показав им, согласно божественному методу, воплощение Божьего Сына и три ипостаси благословенной Троицы в Божественном Единстве Сущности". Он

стремился установить "парламент религий и желал бы встречи лицом к лицу смелого монотеизма ислама с откровением Отца, Сына и Святого Духа".

Считая нужным вести миссионерское образование, Луллий, по примеру Колумбы, видел в монастырях идеальную учебную базу для будущих евангелистов. Он много ездил, обращался к церквам и политическим деятелям с просьбой поддержать его в этом направлении. Король Иаков II Испанский был одним из тех, кто понял его, и в 1276 г. с его энергичной поддержкой и финансовой помощью Луллий основал на Майорке монастырь с тринадцатью францисканскими монахами и учебной программой, включавшей изучение арабского языка и географию миссий. Луллий мечтал организовать подобные центры обучения по всей Европе, но нужно было убедить римскую католическую верхушку в их необходимости и ценности - а это оказалось нелегко. Когда он по различным причинам посещал Рим, над его идеями либо смеялись, либо и папа, и кардиналы просто игнорировали их; власти, казалось, были более заинтересованы в мирских удовольствиях и личном обогащении, чем в организации миссионерских предприятий. Но, несмотря на отсутствие поддержки, он добился успеха, организовав другие монастыри, также ориентированные на миссионерскую работу. Величайшей победой в области образования явилось решение об изучении арабского языка в университетах Европы; он добился принятия такого решения на соборе в Вене, что привело, по его мнению, к началу диалога между христианами и мусульманами.

Собственно, Луллий в своей миссионерской карьере не обладал тем чутьем, какое можно было бы предположить в бывалом миссионерском деятеле, выдвинувшем свой любимый проект на рассмотрение самых высоких слоев общества. Он понял, что учить проповедовать - это одно дело, и совсем другое - идти проповедовать самому. Он уже был в порту Генуи, готовый отправиться в Тунис. Его вещи находились на борту корабля, а толпа сторонников готовилась прощаться с ним. И вдруг, в последний момент, "его охватил ужас", как он вспоминает позже; он почувствовал себя парализованным "при мысли о том, что может случиться в той стране, куда он отправлялся. Мысль о пытках или пожизненном тюремном заключении представилась ему так ясно, что он не мог сдержать своих чувств". Его вещи выгрузили, и судно отправилось без него. Почти сразу он раскаялся в своей слабости и решил плыть на следующем корабле, несмотря ни на что. Хотя его лихорадило, возможно, из-за нервного напряжения, он сел на корабль - и так началось его собственно миссионерское служение.

Страхи Луллия относительно миссионерской работы в Тунисе казались обоснованными. Тунис был мощным центром ислама в Северной Африке, много пострадавшим от частых набегов. О крестоносцах вспоминали с ненавистью и горечью. Однако, приехав туда, он не встретил большой враждебности, как того боялся. Он объявил о своем приезде ведущим мусульманским ученым, а затем созвал конференцию, чтобы обсудить достоинства христианства и ислама в сравнении. Луллий пообещал, что если ислам докажет свое превосходство, он примет его как свою веру. Мусульманские лидеры согласились встретиться, и Луллию представилась первая возможность продемонстрировать свои миссионерские методы.

Защищая христианство, он выдвинул доктрину, которая, по Цвимеру, "была до мозга костей ортодоксальной и евангелической", с "малой примесью средневековой теологии и... с еще меньшим количеством римских идей". Основные его доказательства совершенно пригодны и сегодня в спорах с мусульманами:

"Каждый мудрый человек должен признать тот факт, что любая религия, чтобы быть истинной, приписывает величайшее совершенство Высшей Личности и не только развивает достойнейшую концепцию обо всех Его качествах: Его праведности, силе, мудрости и славе, - но и демонстрирует гармонию и равенство, существующие между этими качествами. Но их религия была порочна в том, что признавала только два активных принципа в Божестве - Его волю и Его мудрость, оставляя праведность и величие Бога в бездействии, словно эти качества оказывались бессильными и не приводились в активное состояние. А христианской вере невозможно предъявить обвинения в подобного рода пороке. В своей доктрине о Троице она развивает высочайшую концепцию Божества как Отца, Сына и Святого Духа в одной простой Сущности и природе, В воплощении Своего Сына Бог проявляет ту гармонию, что существует между праведностью Бога и Его величием; а в Личности Христа Он являет истинное единство Творца и творения; в то время как в Своих страданиях, которые Он претерпел ради Своей огромной любви к человеку, Он выявляет далее Божественную гармонию безграничной праведности и снисхождения, в снисхождении Своем ради нас, людей, ради нашего спасения и возвращения в безгрешное состояние совершенства - претерпел все страдания, и жил, и умер ради человека".

Реакция на выступление Луллия в защиту христианства была смешанной. Кто-то принял его доказательства или, по крайней мере, проявил интерес к дальнейшим диспутам, но большая часть его аудитории осталась уязвлена словесной атакой. Неудивительно, что Луллия бросили в тюрьму, где он в ужасе ожидал смертного приговора. Вместо этого, однако, его побили камнями и выслали из страны, но он тайно нарушил этот суровый приказ. В течение трех месяцев он "прятался, как портовая крыса", в прибрежном городке Голетта, "свидетельствуя об Учителе". В отчаянии от отсутствия свободы, он вернулся в Европу, где провел несколько лет в Неаполе, а оттуда отправился во Францию читать лекции и трудиться над созданием книг о своем новом методе, постоянно находясь в поисках добровольцев для планируемой им миссии.

Если мусульмане были первой целью миссионерских устремлений Луллия, то евреи также привлекли к себе его внимание. Двенадцатый и тринадцатый века омрачались страшными примерами проявления антисемитизма. Евреев винили практически во всех бедах общества и в результате изгнали из Франции и Англии - мягкое наказание в сравнении с той политикой, какую проводила испанская инквизиция. То там, то тут раздавались голоса в защиту евреев, и среди них громко звучал голос Луллия. Он устремился к ним с той же любовью, что и к сарацинам, представляя им Христа как их Мессию.

Разнообразная деятельность надолго задержала Луллия в Европе, но в 1307 г., в возрасте семидесяти пяти лет, после пятнадцатилетнего отсутствия он вновь вернулся в Северную Африку - на этот раз в Бугию, на востоке Алжира. Как и в Тунисе много лет назад, он немедленно созвал собрание для публичного обсуждения своей позиции и смело предложил мусульманам сравнить их религиозные воззрения с христианскими. Хотя Луллий старался благовествовать с любовью, его утверждения часто носили обидный характер и вполне могли настроить мусульман против христианства почти так же, как это произошло после походов крестоносцев. В одном из своих доказательств, по утверждению Цвимера, он опирался на десять заповедей в качестве "совершенного закона Божьего, а затем показал из их же книг, что мусульмане нарушают почти каждую из этих заповедей. Другим излюбленным аргументом Луллия в споре с мусульманами было противопоставление семи основных добродетелей и семи смертных грехов только для того, чтобы последовательно показать, насколько лишены мусульмане первых качеств и насколько погрязли в последних!"

И на этот раз публичные дебаты Луллия длились недолго. Его посадили в тюрьму, и в течение шести месяцев стражники "усиленно искушали его... всеми чувственными соблазнами, на какие способен Восток". После тюремного заключения ему запретили находиться в Бугии и он вернулся в Европу. Его карьера миссионера, однако, на этом не закончилась. В 1314 г., когда ему было уже за восемьдесят, он еще раз приехал в Тунис, где его возраст обеспечивал ему определенную защиту. Возможно, с годами он стал мягче, потому что мусульманские власти предоставили ему много больше свободы и он обратил несколько человек. Только тогда он понял, что служение среди мусульман было проигрышной битвой. "Вместо одного сарацина, обратившегося в христианство, - писал он, - десять и более христиан становятся мусульманами".

Несмотря на то что последний приезд Луллия в Тунис оказался успешнее других, он не принес ему того, о чем он мечтал - венца мученика. На Луллия повлиял дух времени, в котором он жил, и где "в среде францисканцев царила мания мученичества". Умереть, служа Учителю, считалось высшей честью. Поэтому в 1314 г. он не побоялся вернуться в Бугию, чтобы повидаться с небольшой группой обращенных и окончательно испытать себя. "Более десяти месяцев старый миссионер жил тайно, общаясь и проповедуя своим обращенным, пытаясь повлиять на тех, кто не был обращен... Наконец, устав от одиночества и мечтая о мученичестве, он в открытую вышел на рыночную площадь и сообщил, что он является тем самым человеком, которого они однажды изгнали из города... Он говорил с любовью, но смело и прямо... Исполненная фанатичной ярости, возмущенная его смелостью, не в состоянии ответить на его аргументы, толпа схватила его и выволокла за город; там по команде или, по крайней мере, с попустительства властей, 30 июня 1315 г. он был побит камнями" и вскоре после этого умер.

Жизнь и труды Луллия являют свидетельство силы истинного христианства, проявлявшейся даже в самые темные периоды истории церкви. Римская католическая церковь чаще всего либо не замечала этого человека и его устремления к миссионерству, либо осуждала его как еретика. Но он все же остался верным своему призванию, всегда неся личную ответственность за распространение вести о Христе.

Лас Казас (Лас Касас)

Время крупных географических открытий, начавшихся в конце XV в., ознаменовало собой новую эру миссионерского движения для Римской католической церкви. Новый Свет виделся как огромный плацдарм для ведения захватнического движения, когда и папы, и политические лидеры того времени прикладывали все усилия к тому, чтобы подчинить новые территории своему католическому влиянию. Королева Изабелла, жестоко гнавшая протестантских "еретиков" и охотившаяся на них в Испании, рассматривала евангелизацию индейцев как основное оправдание своей колониальной политики. Она настаивала на том, чтобы в число первых поселенцев Нового Света обязательно включались священники и монахи. Францисканцы и доминиканцы (а позже и иезуиты) ревностно ухватились за это предложение, и в течение нескольких десятилетий католицизм в тех краях был постоянной и влиятельной силой. Скорость распространения христианства оказалась исключительной. В 1529 г. францисканский миссионер в Мексике писал о массовых обращениях, когда не представлялось возможности сосчитать людей: "Я вместе с братом, служившим со мной, крестил в провинции Мексики до двухсот тысяч человек - такое количество, что в точности оценить невозможно. Часто мы крестили за день до четырнадцати тысяч людей, иногда - десять, а иногда - восемь".

Самым большим препятствием для миссий в Новом Свете стали сами колонисты, жестоко относившиеся к коренным индейцам. Несмотря на то что королева Изабелла объявила об уважительном отношении к свободе индейцев, на самом деле с ними обращались совершенно бесчеловечно в силу той системы, что способствовала их порабощению. Такая практика не проходила незамеченной, и многие миссионеры навлекли на себя гнев

колонистов, встав на сторону справедливости. Среди них был Лас Казас, хотя он не сразу понял и признал это зло; впоследствии он стал величайшим борцом за права индейцев в период колониального завоевания Нового Света Испанией. В этом человеке слились воедино дух миссионерства и гуманное отношение к коренным жителям, что редко встречалось у миссионеров до или после него.

Лас Казас родился в Испании в 1474 г. в семье торговца, который плавал вместе с Колумбом в его втором путешествии. Получив ученую степень адвоката в университете Саламанки, он отплыл на остров Эспаньолу. [Испанское название о. Гаити в колониальный период 1492-1804 гг. - Примеч. пер.] Там он работал консультирующим адвокатом правителя. Он быстро привык к роскошному образу жизни колонистов, приняв обычный для того времени взгляд на индейское население. Он участвовал в набегах на их поселения, использовал их как рабов на своей плантации. Только когда ему перевалило за тридцать, он испытал духовное перерождение и стал искать возможность служения, став первым священником, рукоположенным в Америке. Но внешне он изменился мало, продолжая жить легкой и беззаботной жизнью, что считалось вполне в духе времени. Лишь постепенно он стал приходить к пониманию того, что отношение к индейцам не соответствует истинной христианской морали. В возрасте сорока лет Лас Казас порвал с жестокой системой, частью которой являлся раньше, и начал свою борьбу с ней. Позже он присоединился к доминиканцам, обретя поддержку тех, кто сочувствовал его взглядам.

Как один из наиболее пламенных сторонников индейцев в Новом Свете, Лас Казас часто ездил в Испанию, защищая их интересы перед официальными чиновниками и любым, кто готов был выслушать его, иногда представляя дело в наивном и упрощенном свете: "Бог создал этих простых людей без зла и без вины. Они очень послушны и преданны своим природным вождям и христианам, которым служат. Они легко подчиняются, они терпеливы, мирны и добродетельны. Они не вздорные, не злопамятные и не мстительные. Они не имеют и не стремятся иметь земных богатств. Определенно, эти люди станут наиболее благословенными на земле, если только будут поклоняться истинному Богу".

Служение Лас Казаса было не просто гуманным. В первую очередь он уделял внимание проповеди и в течение нескольких лет ездил по Центральной Америке, выполняя работу первопроходца. Однажды он убедил местного вождя, все время нападавшего на колонистов, сложить оружие и позволить всему племени принять крещение. Чаще всего процесс обращения проходил трудно из-за колониальной политики европейских поселенцев.

В возрасте семидесяти лет Лас Казас был назначен епископом Чьяпас в совершенно нищей епархии Южной Мексики. Этот район он выбрал сам, отдав ему предпочтение перед более процветающей епархией, хотя, по словам Латуретта, "он знал, что это будет одним из самых тяжелых испытаний в его жизни". Многие испанские плантаторы обвиняли его в том, что он выдвинул идею принятия новых законов, изданных испанской короной, предоставивших индейцам свободу и защиту. Испанские землевладельцы просто не обращали внимания на эти законы, поскольку введение их в действие, по мнению плантаторов, разорило бы плантации. Лас Казас, в свою очередь, приказал своим священникам отказывать в отпущении грехов таким плантаторам, и началась необъявленная война. Многие из священников Лас Казаса открыто не подчинялись ему, и через три года, отчаявшись и обессилев, он отказался от епископства. В 1547 г., в возрасте семидесяти трех лет, он покинул Новый Свет и больше не возвращался туда. Но его борьба за человеческие права других людей продолжалась в Испании до самой его смерти еще почти два десятилетия, и до сих пор этого человека помнят как одного из величайших гуманистов-миссионеров в истории христианства.

Франциск Ксаверин (Франсуа Ксавье)

Шестнадцатый век, вошедший в историю как время событий, связанных с протестантской Реформацией, был отмечен и активизацией работы католической церкви, направленной на нейтрализацию достижений протестантов. Католические священники желали восстановить разрушающиеся стены средневековой церкви и расширить католическую церковь до дальних берегов, где никогда не слышали об имени Христа. Они стремились охватить своим влиянием не только Новый Свет, где колониальный захват земель шел полным ходом, но также Индию и Дальний Восток, где проходил Великий шелковый торговый путь. Римская католическая церковь не жалела средств на новую волну заокеанских путешествий, и монахи-миссионеры с радостью и бесстрашием устремились исполнить свой долг. Это были поздние средневековые религиозные ордена, доминиканцы и францисканцы, в рядах которых находилось много смелых добровольцев-миссионеров, но именно иезуиты (общество Иисуса), основавшие свой орден в 1535 г., стали наиболее активными участниками контрреформации. Основание этой организации, пишет Стефан Нейл, "возможно, явилось наиболее важным событием в истории миссионерства Римской католической церкви".

Игнатий Лойола, испанец благородного происхождения, явился основателем ордена иезуитов. Под его руководством маленькая группа преданных вере учеников выросла в высоко централизованную организацию военного типа, рассматривавшую преданность папе и Римской католической церкви как свой наивысший идеал и долг. Орден быстро расширялся, и к моменту смерти Лойолы в 1556 г. в нем насчитывалось свыше тысячи членов. Менее чем за сто лет более пятнадцати тысяч членов ордена рассыпались по всему свету. Самым известным среди ранних (а может быть, и всех) иезуитских миссионеров был Ксаверин, принадлежавший к близкому кружку Лойолы, в котором состояло шесть человек, и являвшийся членом Совета ордена. В 1541 г. он отплыл в Индию как представитель и папы, и короля Португалии, чтобы начать короткую, но блестящую миссионерскую карьеру.

Ксаверин родился в 1506 г. в семье испанского аристократа и вырос в замке в Бакской провинции. Молодым человеком он учился в университете в Париже, где проявился его живой интерес к философии и теологии. Там он начал общаться с группой протестантов - преданных молодых христиан, рисковавших своей жизнью, проповедуя Евангелие в Париже, оплоте католицизма того времени. Но затем Ксаверин встретил Лойолу, человека, глубоко преданного Римской католической церкви, чье личное мощное притяжение и обаяние сильнейшим образом повлияли на духовно неокрепшего молодого студента. Вскоре Ксаверин присоединился к Лойоле, покинув протестантов и отказавшись от выгодной карьеры, которую мог бы сделать в католической церкви. Вместо этого он принял клятву целибата и полностью посвятил себя распространению католической веры.

Призыв Ксаверина к миссионерству произошел неожиданно и без каких-либо признаков сверхъестественного. Для служения миссионерами в Индии выбрали двух других иезуитов, и когда один из них заболел, Ксаверину предложили занять его место. Через двадцать четыре часа он уже был на пути в Индию. Он прибыл в порт Гоа в 1542 г. и там основал общество, распространявшее скорее европейскую культуру, чем религиозное учение. С самого начала Ксаверин был в ужасе от морально разложившегося окружения. Как возможно привести ко Христу людей, живущих такой аморальной жизнью? Именно тогда Ксаверин выработал ставшую для него обычной методику миссионерской работы: все усилия сконцентрировал на детях. Их легче было привлечь к истине, чем их родителей, и миссионер питал надежду, что он и священники, последовавшие за ним, сумеют с раннего возраста воспитать этих детей как активных христианских лидеров для служения в собственных сообществах.

Ксаверин недолго пробыл в Гоа. Общество западного образца с его смешением мусульман и иудеев ему не нравилось. Когда его воззвания не оказали на город никакого существенного влияния, он умолил короля Португалии привести туда инквизицию и силой заставить людей принять католические догмы и мораль. А сам он покинул те места в поисках более плодоносного виноградника. "Я хочу быть там, где живут... совершенные и абсолютные язычники", - писал он в надежде, что такие люди станут более восприимчивыми к проповеди и обращение будет легче.

Из Гоа Ксаверин двинулся дальше на юг Индии и работал среди бедных искателей жемчуга на побережье. Хотя католики уже побывали там несколько лет назад, ко времени появления Ксаверина мало что напоминало о них. Основным населением были хинди, и их отношение к христианству зависело в основном от их принадлежности к определенной касте. Представители высшей касты брахманов были настроены враждебно, из них обратился только один, но члены низшей касты Parava оказались более расположены к переменам, поскольку они понимали, что их положение в обществе невозможно изменить к худшему. Большие толпы людей приходили заучивать символ веры и множество народа крестилось - так много, что иногда Ксаверин настолько уставал исполнять таинство, что едва мог шевелить руками. Но крещение он считал самой важной частью своего служения и никому в нем не отказывал, несмотря на усталость. Обращаясь к Лойоле с просьбой прислать помощников, он писал: "В этих языческих местах требуется только лишь умение научить молитвам и крестить малышей, умирающих в больших количествах без Таинства потому, что мы не можем быть везде, чтобы помочь всем".

То, что Ксаверин считал очень важным таинство крещения, сочеталось с его повышенным вниманием к детям. Он писал своему сотруднику: "Я настоятельно рекомендую тебе обучать детей и быть очень старательным в крещении новорожденных младенцев. Поскольку взрослые не стремятся попасть в рай, или избегнуть зла в жизни, или достичь счастья, по крайней мере, дай эту возможность малышам через крещение, пока они не умерли". Но забота Ксаверина о детях заключалась не только в том, чтобы обеспечить им место в раю, но и в использовании их в благовестии для остальных - задача, с которой он один не мог бы справиться: "Поскольку мне невозможно лично удовлетворить все более растущую потребность... я решился на следующий эксперимент. Я велел детям, хорошо запомнившим христианскую доктрину, ходить по домам больных и, собрав как можно больше народу из этой семьи и соседей, повторить несколько раз символ веры, убеждая больного, что если он уверует, то получит исцеление... Таким образом, я сумел ответить на все вызовы и в то же время сделал так, что символ веры, заповеди и молитвы заучивались в домах людей и на улицах".

Возможно, для детей еще более волнующими, чем посещение больных и заучивание символа веры, стали другие виды религиозной деятельности, в которые Ксаверин стремился их вовлечь. "Они ненавидят идолопоклонство своего народа, - писал он с гордостью, - и вступают в борьбу с ним. Они воюют даже с собственными родителями, если обнаруживают их поклонение идолам, затем приходят и рассказывают мне об этом. Когда я услышал от них о проведении языческих ритуалов в деревнях... я собрал всех мальчиков, каких только мог, и мы отправились в те места, где дьяволу досталось неприязни больше, чем любви со стороны их поклоняющихся родителей. Маленькие мальчики хватают глиняных божков и идолов, разбивают их, стирают в порошок, плюют на них и топчут ногами".

Евангелизм Ксаверина в Индии был довольно поверхностным. Взрослые и дети получали крещение, но сомнительно, знали ли они фундаментальные истины христианства. Проработав три года среди ловцов жемчуга на побережье, он так и не начал изучать очень сложный тамильский язык, и позже выяснилось, что даже самые маленькие молитвы и символ веры, которым он их обучал, переведены очень плохо. Церковные богослужения были ритуальными и все время повторялись, что подтверждает собственный рассказ Ксаверина:

"В воскресенье я собираю всех людей, мужчин и женщин, молодых и старых, и заставляю их повторять молитвы на их языке. Им это очень нравится, и они с радостью приходят на собрания... Я даю первую заповедь, которую они повторяют, и затем мы все вместе говорим: "Иисус Христос, Сын Божий, дай нам благодати любить Тебя более всего на свете". Когда мы просим эту благодать, мы читаем молитву Господню все вместе, а затем все вместе взываем: "Пресвятая дева Мария, матерь Иисуса Христа, испроси для нас благодати у Сына твоего, чтобы нам исполнять первую заповедь". Затем мы говорим: "Аве Мария", - и продолжаем в том же духе относительно всех оставшихся девяти заповедей. И как мы произносим двенадцать молитв "Патер Ностер" и двенадцать "Аве Мария" в честь двенадцати положений (членов) символа веры, так же мы проговариваем десять молитв "Патер Ностер" и "Аве Мария" в честь десяти заповедей, прося Бога дать нам благодати, чтобы хорошо их исполнять". ["Патер Ностер" (лат. "Pater noster") - "Отче наш", первые слова молитвы, которую Христос произнес во время Нагорной проповеди (Мф. 6:9-13). Отсюда другое название - "Молитва Господня", главная католическая молитва. - Примеч. пер. "Аве Мария" (лат "Ave Maria") - первые слова латинской католической молитвы: "Радуйся, Мария благодатная!" Первая часть этой молитвы, также именуемая "Ангельское приветствие", основана на словах архангела Гавриила и св. Елизаветы (Лк. 1:28, 42). - Примеч. пер.]

Ксаверин, однако, не хотел оставаться на одном месте для долгосрочного служения. Он считал себя первопроходцем и постоянно стремился вперед, закладывая лишь основание для дальнейшей работы иезуитов. Когда в 1545 г. он покинул Индию и отправился на Дальний Восток, его место быстро заняли другие, и за несколько последующих десятилетий в этих местах возникло более двенадцати христианских деревень, в каждой из которых имелся иезуит-священник.

Из Индии Ксаверин уехал на полуостров Малакка в Малайзии, где служил некоторое время; но больше всего он мечтал посетить Японию и основать там христианство. Еще в Гоа в 1548 г. он встретил японца по имени Аньиро, который убедил его в том, что соответствующим поведением и логическим рассуждением миссионеры могут достичь больших результатов в Японии: "Император, аристократы и простые люди станут христианами, ибо японцы, сказал он, полностью живут по законам разума".

Ксаверин прибыл в Японию в 1549 г. и быстро понял, что его служение будет намного труднее, чем виделось ему в радужных мечтах. Языковый барьер перечеркивал все его попытки проповедовать: "...мы как множество статуй среди них, и они говорят нам и разговаривают с нами о многих вещах, а мы, не понимая языка, молчим". Тем не менее несколько месяцев спустя Ксаверин мог написать, что людям очень нравится слушать про Бога "в основном, когда они понимают нас". Некоторые все же что-то понимали, потому что, покидая страну через два года, Ксаверин оставил после себя около сотни обращенных.

Свобода распространения веры предоставлялась Ксаверину и его спутникам в виду нестабильности японской политической обстановки. Централизованного правительства не было, а буддизм пребывал в упадке. Это продолжалось и после отъезда Ксаверина, и миссионеры-иезуиты, приехавшие позже, получили впечатляющие результаты. В 1570-е гг. все большее японцев начали обращаться в католицизм. Только в одном регионе крещение приняли около пятидесяти тысяч человек, а к концу XVI в. христианство исповедовали около трехсот тысяч. В это время на японской политической сцене произошли значительные изменения. Присутствие зарубежных миссионеров уже стало нежелательным, а японцы-христиане терпели жестокие гонения, иногда кончавшиеся распятием на кресте. В 1638 г. несколько тысяч христиан приняли участие в Симабарском восстании, протестуя против притеснений и непомерных налогов. В конце концов они укрылись в замке, где через несколько недель их одолели и уничтожили. Но, несмотря на такие поражения, католицизм продолжал оказывать существенное влияние на жизнь Японии еще более двух столетий.

Ксаверин вернулся из Японии в Гоа, откуда далее планировал отплыть в Китай, надеясь проникнуть туда с проповедью Евангелия. Но этот подвиг был предназначен для другого иезуита. Готовясь к поездке в Китай, Ксаверин подхватил лихорадку и умер на острове как раз напротив Китая через десять лет после начала своей миссионерской карьеры.

Маттео Риччи

"Варварам въезд запрещен". Если бы существовал лозунг, отражавший политику Китая по отношению к иностранцам за всю его длинную историю, он бы звучал именно так. Китай был гордым и изолированным государством, которое много веков уклонялось от насаждения на своей почве христианства. Множество попыток оказались практически безуспешными. Несториане, приплывшие сюда в VI в. из Сирии, были первыми известными христианскими миссионерами в Китае. Их влияние значительно ослабло к XIII в., когда туда прибыл странствующий монах Джон, первый католический миссионер. Под защитой монголов, правивших тогда в Китае, он пользовался значительной свободой проповеди, и тысячи людей крестились, обретя веру. Однако в XIV в., когда к власти пришла династия Минг, все признаки христианства быстро исчезли. И только к концу XVI в. христианство действительно твердо обосновалось на территории Китая. Человеком, сделавшим эти первые шаги, был Маттео Риччи, итальянский иезуит, "который стал и навсегда останется самым уважаемым иностранцем в китайской литературе".

Риччи родился в 1552 г., в год смерти Ксаверина. Его отец, итальянский аристократ, отправил сына в Рим изучать юриспруденцию. Однако молодой Риччи попал там под влияние иезуитов и через три года отказался от прежних устремлений и светской карьеры, вступив в иезуитский орден. Когда отец услышал об этом, то немедленно отправился в Рим, чтобы заставить сына выйти из ордена. Но в первую же ночь путешествия его свалила с ног сильнейшая лихорадка, и он не смог продолжать путь. Приняв внезапный приступ болезни как знамение Божьего гнева, старший Риччи вернулся домой, страшась того, что могло бы случиться, если бы он стал сопротивляться и далее.

Вступление Риччи в общество Иисуса не означало прекращения его светских занятий. Напротив, именно в иезуитской школе, дававшей обширные познания во многих областях, он учился под началом одного из самых признанных математиков того времени, и именно его светское образование впоследствии проложило ему дорогу для самого успешного литературного служения в Китае.

Первым назначением Риччи был Гоа, где Ксаверин начал карьеру миссионера. В отличие от Ксаверина, Риччи отправился туда не один. Вместе с ним было тринадцать иезуитских миссионеров. Следуя примеру и наставлениям, оставленными Ксаверином, они в основном занимались обучением и подготовкой детей, которым предстояло стать следующим поколением христианских лидеров. Но Риччи не намеревался всю жизнь провести на одном месте, занимаясь с детьми, а на его запросы ответа все не было. После четырех лет служения в Индии Риччи, по словам его биографа, наконец "получил приказ отправляться, о чем он так долго молился".

На Дальнем Востоке в иезуитских миссиях творились чудеса и происходили поразительные вещи, и Риччи отчаянно хотел действовать. Поэтому, когда из португальского порта Макао, находившегося на территории Китая, поступил призыв, он с радостью откликнулся на него. Ругьери, его друг, отправился туда раньше; и хотя он безнадежно увяз в сложностях языка и чувствовал подавленность из-за прохладной встречи в резиденции со стороны миссионеров-ветеранов, Риччи приступил к новому служению с радостным рвением.

Прибытие Риччи в Китай ознаменовало собой событие, которого давно все ждали. Хотя миссионеры уже находились в Макао некоторое время, вступать на территорию собственно Китая не разрешалось. Но когда новости об учености Риччи в области таких наук, как математика, астрономия и география дошли до слуха правителя Ванг Пана, он пригласил Ругьери и Риччи жить у него в провинции. Хотя они испытывали опасения, что приглашение было лишь ловушкой, придуманной, чтобы избавиться от них, они все же приняли его и поехали. Приглашение оказалось искренним, и Риччи быстро продемонстрировал ценность светских знаний в миссионерской работе. Он привез с собой множество механических приспособлений, включая часы, астрономические и навигационные приборы, а также музыкальные инструменты, книги, картины и карты - все это вызвало широкий интерес китайских ученых. Карты особенно заворожили тех, кто раньше отказывался верить, что в мире существует множество других стран, помимо Китая и его ближайших соседей.

Основным устремлением Риччи было распространение Евангелия, а не распространение западных светских знаний. Чтобы достичь этой цели, он и Ругьери обрили головы наголо и облачились в платья буддийских монахов. Уже через два года появились первые обращенные, и вскоре два миссионера освятили маленькую школу и резиденцию, построенную с помощью китайцев. В 1588 г., через пять лет после приезда в Китай, Ругьери вернулся в Европу, а Риччи остался служить во главе нескольких иезуитских священников, помогавших ему.

Тем временем Риччи сменил одежду буддийского монаха на одежду ученика конфуцианской школы, сознавая, что такое облачение вызовет к нему большее уважение и доверие. Конфуцианство считалось религией китайской интеллигенции, и Риччи более всего старался завоевать популярность среди этой части населения. Если китайцы смогут увидеть в конфуцианстве только философию, тогда они смогут принять христианство, не изменяя своим традиционным верованиям.

Пока Риччи искал возможность донести до китайцев идеи христианства, другой миссионер-иезуит, Роберт де Нобиле, делал то же в Индии - в сущности, сделавшись брахманом и поставив перед собой цель завоевать эту касту для Христа. Он соблюдал законы и носил одежду касты брахманов, не отождествляя себя с существовавшей тогда христианской церковью. Конечно, не без потоков критики в свой адрес. И он, и Риччи были весьма противоречивыми фигурами в римском католицизме.

Старания Риччи сделать конфуцианство совместимым с христианством нравились китайцам, и, несомненно, именно они увеличили количество обращенных. Хотя в основных догмах христианского учения Риччи часто шел на компромисс. Например, многие западные христиане считали имя Бога приниженным в том виде, в каком его ввел и употреблял Риччи. Он использовал имя Господь Бог Небесный из древней классики (T'ien - небеса и Shang-Ti - всемогущий Господь). Риччи также позволил китайским новообращенным участвовать в церемониях почитания предков через молитвы и воскурения. Он утверждал, что такие традиции лишь демонстрируют здоровое уважение к умершим членам семьи.

Методы Риччи почти сразу стали предметом осуждения, особенно со стороны соперничающих орденов доминиканцев и францисканцев. Как и в Японии, в Китае существовало неприязненное отношение к иезуитам со стороны этих двух орденов. Иезуиты фактически были единственным орденом, в течение нескольких лет распространявшим католицизм в этой стране, и два соперничающих с ним ордена всегда стремились найти в их действиях какую-нибудь вину. К началу XVII в. по поводу разногласий в отношении к китайским ритуалам разгорелись жаркие споры, явившиеся самыми бурными дискуссиями в католических миссиях. Папа в своих декретах обычно принимал сторону доминиканцев и францисканцев, запрещая христианам приносить жертву Конфуцию или предкам. Китайский император, со своей стороны, встал на защиту иезуитов, угрожая изгнать тех, кто выступал против поклонения предкам. Эти споры продолжались столетиями, так до конца и не разрешившись.

В защиту самого Риччи следует отметить, что он не провоцировал специально горячие споры, и его снисходительность по отношению к конфуцианству явилась следствием общения с интеллигенции. "Вполне понятно, - пишет А. Брумхолл (A. J. Broomhall), - что для них гражданские церемонии и политические аспекты этих ритуалов вполне отличались от религиозных и мистических выражений, но дело обстояло совершенно иначе для среднего китайца с его анимистическими верованиями".

Что касается Риччи, то принятие идей конфуцианства пришло к нему достаточно естественно. Когда он изучал и переводил китайских классиков, он почувствовал огромное уважение к тому, что могла предложить древняя культура. Он считал неправильной доктрину tabula rasa - убеждение, что необходимо полностью отбросить нехристианские философии и религии, прежде чем начать эффективное введение христианства. К этому же выводу пришел Ксаверин, когда соприкоснулся с высоко развитой японской культурой. Еще раньше, в Индии, он пытался уничтожить нехристианские системы, но мало преуспел в этом. Так политика компромиссов стала тактикой иезуитов.

Большое уважение Риччи к китайскому народу и его искреннее желание разделить с ним свои научные познания сделали возможным то, на что не многие из иностранцев могли рассчитывать до него или после. В 1601 г. по приглашению Ван Ли ему разрешили поселиться в Пекине и продолжить свою миссионерскую работу в непосредственной близости от императора, живя на стипендию от имперского правительства. С собой он привез большие отбивающие время часы, которые он подарил императору, став со своими сотрудниками главным часовщиком императорского двора. "Когда его враги пытались выжить его, - пишет Брумхолл, - могущественные дворцовые слуги, боясь, что не смогут проследить за тем, чтобы часы работали исправно, делали все возможное, чтобы Риччи не выгнали". "Это было чудом всемогущего Бога, - писал Риччи, - чудом тем более великим, что мы не только жили в Пекине, но и имели несравненно высокий авторитет".

Риччи жил в Пекине до самой своей смерти в 1611 г., прослужив почти десять лет после прибытия в этот город. За этот период значительное число ученых и правительственных чиновников пришли к вере в Христа, и среди них Пол Ксю, один из ведущих китайских интеллектуалов и член Имперской академии. Он уверовал искренне и передал свою веру детям, сохранившим ее в поколениях. Его дочь посвятила себя подготовке профессиональных рассказчиков, которые несли благовестие в сельскую местность. Два других потомка Пола стали известны через свой брак: одна стала мадам Сун Ятсен, а другая - мадам Чан Кайши. Хотя количество китайских обращенных (около двух тысяч) ко времени смерти Риччи было мизерным по сравнению с огромным населением Китая, их влияние оказалось довольно большим, благодаря высокому положению в обществе. В XVII и XVIII вв. число христиан продолжало расти, несмотря на то что верующие временами жестоко преследовались. За первую половину столетия после смерти Риччи церковь увеличилась в сто раз. Остается спорным, насколько евангельской и личной была христианская вера в Китае, но в области догмы и практики она, к сожалению, несколько отличалась от католической веры в средневековой Европе. Риччи писал о Поле Ксю, преклонявшем колена "перед статуей благословенной Девы", прежде чем войти в резиденцию одного из иезуитских священников, и о том, как после крещения "он причащался каждый день" и "находил большое утешение в исповеди". И хотя благовестие было переплетено с чуждыми христианству вкраплениями, по словам Брумхолла, "сущностью учения являлась намного более чистая доктрина, что бы к ней ни добавлялось". Брошюра о Боге, написанная в этот период одним иезуитским священником, имела широкое хождение в китайских провинциях, а позже ее использовали протестантские миссионеры. Такая литература сохраняла веру живой после указа 1724 г., когда миссионеров изгнали из страны, а китайские христиане были принуждены поклоняться тайком.

Глава 3. Продвижение моравских братьев: начало протестантского миссионерского движения

Подъем римско-католического миссионерского движения, происшедший во времена католической контрреформации XVI в., был значительно мощнее протестантского миссионерского движения. Большая часть реформаторов не считала своей главной целью миссионерскую деятельность, охватывающую многие стороны. Более значительным казалось протестантам сохранение собственных позиций перед лицом римско-католической оппозиции и создание новой базы в Европе. Для заморских предприятий у них не оставалось ни времени, ни людей. Более того, протестанты не имели такой возможности, как у католиков, для организации зарубежных миссий. Католики по большей части жили в странах, имеющих выход к морю, следовательно, могли путешествовать и жить под защитой исследователей и торговцев. Не имевшие доступа к морю швейцарские и немецкие государства, бывшие ранним оплотом протестантизма, не могли предоставить протестантам возможности широкого доступа в иностранные земли. Более того, протестанты не имели готовой миссионерской армии, подобной монашеским орденам римских католиков.

Другим фактором была протестантская теология, ограничивавшая понимание и принятие миссионерского движения. Мартин Лютер был настолько уверен в скором пришествии

Христа, что не учел необходимости создания зарубежных миссионерских организаций. Позднее он оправдывал свою позицию утверждением, что Великое поручение относилось только к новозаветным апостолам, которые успешно выполнили свою обязанность, распространив Евангелие по всему известному им миру, освободив, таким образом, от этой работы последующие поколения. Кальвинисты обычно использовали те же аргументы, прибавляя к ним доктрину избранности. Таким образом, организация миссионерского служения оказывалась излишней, если Бог уже избрал тех, кого Он спасет. Сам Кальвин, однако, хорошо относился к миссионерскому движению. Он не только отправил десятки проповедников на свою родину, во Францию, но также назначил четырех миссионеров вместе с несколькими французскими гугенотами организовать колонию и евангелизировать индейцев в Бразилии. К сожалению, это предприятие, начавшееся в 1555 г., скоро закончилось трагически: предатель, вождь Вильганон (Villegagnon), продался португальцам, которые и разграбили только что возникшую колонию, оставив нескольких ее жителей без защиты, и они погибли от рук иезуитов.

В XVII в. усилились попытки организовать миссионерское движение в среде протестантов, но, кроме работы в американских колониях (см. гл. 4), ни одно из подобных мероприятий не имело продолжения. Более устойчивый интерес к зарубежным миссиям проявили квакеры, и в 1661 г. Джордж Фоке (George Fox) направил трех своих братьев по вере миссионерами в Китай; но эта группа так и не достигла пункта назначения. Несколько лет спустя Юстиниан фон Вельтц (Justinian von Weltz), первый зарубежный миссионер-лютеранин, отплыл в Суринам, расположенный вдоль атлантического побережья Южной Америки, где отдал свою жизнь в безуспешной попытке организовать христианскую миссию.

Первый серьезный подъем протестантского миссионерского движения произошел в XVIII в. В этот период протестанты в большей степени начали осознавать свою ответственность за евангелизацию людей, оставшихся без благовестия. Среди тех, кто первым принялся за дело, были лютеране - лютеранские пиетисты, такие, как Филипп Якоб Шпенер и Август Герман Франке (Philip Jacob Spener and August Hermann Francke), отказавшиеся от холодного формализма государственных церквей. Франке, профессор университета в Галле (Halle), превратил школу в центр континентального пиетизма, евангелизма и миссионерского движения XVIII в. Однако многие церковные лидеры и теологи XVIII в. не считали зарубежные миссии приемлемым образцом христианского служения, и пиетисты часто становились объектом насмешек и презрения. Их называли энтузиастами, жрецами Ваала, еретиками, лжелютеранами и опасными людьми, но убежденность в правоте своей позиции заставляла их действовать.

Первый толчок к созданию протестантских миссий дал король Дании Фридрих IV, сам пиетист, обратившийся к миссионерам Галля с просьбой евангелизировать людей в его заморских владениях, в частности, в Транкебаре вдоль юго-восточного побережья Индии. Бартоломей Цигенбальг и Генрих Плютшау (Bartholomew Ziegen-balg and Henry PMtschau) (см. гл. 5) добровольно вызвались сделать это, дав рождение датско-галльской миссии. А в 1714г. открылся колледж в Копенгагене, готовивший миссионеров, среди которых был и великий Ханс Эгеде, организовавший миссионерскую колонию в Гренландии в 1722 г.

Самым примечательным миссионером XVIII в., служившим при датско-галльской миссии, был Кристиан Фридрих Шварц (Christian Frederick Schwartz), преданный лютеранин, отправившийся в Индию в 1750 г. и честно проработавший там до самой своей смерти сорок восемь лет. Большая часть его миссионерской жизни прошла в путешествиях вдоль берегов Индии, в проповеди Благой вести и организации церквей, что было бы невозможно без отличного знания нескольких языков и диалектов. Хотя он остался одиноким и не имел собственных детей, он проводил очень трепетное служение с детьми, выросшими в вере и пополнившими ряды церкви в Танджуре до двух тысяч человек. За время его жизни датско-галльская миссия значительно выросла, только из Галля приехало около шестидесяти миссионеров, но восторженный дух энтузиазма прежних лет уже угасал. К моменту его смерти на вакантные должности в миссии нашлось всего лишь несколько добровольцев.

К счастью, упадок датско-галльской миссии не прозвучал погребальным звоном для ранних протестантских миссий. На сцене появилась другая группа, также возникшая под влиянием пиетизма Галля. Вскоре она развилась в одну из крупнейших миссионерских церквей во всей истории. Моравские братья, вышедшие из Unitas Frat-rum, при поддержке великого графа Цинцендорфа (Zinzendorf), приняли близко к сердцу Великое поручение, проложив дорогу великой эре современного миссионерского движения. Только в XVIII в. моравские братья организовали миссионерские поселения на Виргинских островах (1732), в Гренландии (1733), Северной Америке (1734), Лапландии и Южной Америке (1735), в Южной Африке (1736) и Лабрадоре (1771). Их основной целью стало распространение Евангелия до края земли. Это была их всепоглощающая страсть, которая очевидным образом проявлялась в соотношении миссионеров и прочих работников в миссиях. Отношение было один к шестидесяти, что казалось замечательным достижением по сравнению с соотношением один к пяти тысячам в протестантизме в целом.

Одной из уникальных черт моравского миссионерского движения, позволивших ему иметь такой большой процент миссионеров, служивших за рубежом, было то, что все миссионеры должны были по положению обеспечивать себя сами. Движение моравских братьев являлось движением, возникшим из среды мастеровых. Им казалось естественным, что миссионеры должны воспользоваться своей профессией во время жизни за границей. Моравские братья-миссионеры считали добровольные пожертвования явно недостаточными для финансового обеспечения задачи всемирного евангелизма. Поэтому единственным выходом для христиан, желавших стать миссионерами, было продолжать заниматься своим ремеслом.

В Лабрадоре моравские миссионеры поддерживали себя своим собственным трудом, достаточным не только для обеспечения собственных потребностей, но и для помощи нуждающимся эскимосам. Они имели корабли, и вели торговлю, и своим примером сумели вызвать у эскимосов интерес к различным деловым предприятиям. Результатом их служения явилось не только благовестие людям, но и значительный подъем экономики региона. В Суринаме, на северо-восточном берегу Южной Америки, моравские братья организовали ряд предприятий, включая швейные мастерские, мастерские по изготовлению часов и пекарни. По мере роста экономического благосостояния возрастало и духовное влияние братьев, и моравская церковь стала в этой стране процветающей церковью.

"Самым важным вкладом моравских братьев, - пишет Уильям Данкер (William Danker), - был их упор на то, что каждый христианин является миссионером и должен свидетельствовать своим повседневным трудом. Если бы другие христиане более усердно изучили пример моравских братьев, возможно, деловой человек занял бы почетное место в расширяющемся христианском миссионерском мире рядом с проповедником, учителем и врачом".

Граф Николай Людвиг фон Цинцендорф

Одним из величайших миссионерских деятелей и человеком, сделавшим так много для успешного продвижения протестантских миссий в XVIII в., был аристократ немецкого происхождения, граф Николай Людвиг фон Цинцендорф (Nicolaus Ludwig von Zinzendorf). Цинцендорф имел столь мощное влияние на протестантское христианство раннего периода, что оно во многом приравнивалось или даже превосходило влияние известных Джона Уэсли и Джорджа Уайтфилда Он явился новатором в области экуменистического евангелизма, основал моравскую церковь и стал автором множества гимнов, но главное - он организовал миссионерское движение мирового масштаба, подготовившее сцену для Уильяма Кэри и миссий Великого века, которые последовали за ним.

Цинцендорф родился в 1700 г. в богатой и знатной семье. Смерть отца и последовавший за этим повторный брак его матери привели к тому, что он воспитывался у бабушки и тети. Их теплое евангельское благочестие в духе пиетизма заполнило его сердце интересами духовного плана. Его раннее домашнее обучение было продолжено формальным образованием. В возрасте десяти лет его отправили учиться в Галль, где он попал под влияние вдохновенного учения великого лютеранского пиетиста Августа Германа Франке. Здесь Цинцендорф вошел в группу молодых единомышленников, и из их союза образовался "Орден зерна горчичного", христианское братство, настроенное на любовь ко "всему человечеству" и на распространение Евангелия Из Галля Цинцендорф отправился в Виттенберг изучать закон и готовиться к государственной службе - единственное занятие, приемлемое для аристократа. Но ему не хотелось такого будущего Он мечтал о христианском служении, однако порвать с семейными традициями считал немыслимым. Так он колебался, пока в 1719 г. с ним не произошел случай, перевернувший всю его жизнь. Во время путешествия по Европе в одной из картинных галерей он увидел картину (Ессе Homo кисти Доменико Фети), на которой был изображен Христос в терновом венце, с надписью, гласившей: "Все это Я сделал для вас, а что вы делаете для Меня?" В этот момент Цинцендорф понял, что никогда не будет счастлив, живя жизнью аристократа. Несмотря ни на что, он будет служить Спасителю, Который так много пострадал ради его спасения.

Однако в осознанное христианское служение он был вовлечен только в 1722 г, когда группа протестантов-беженцев искала укрытия в его поместье в Бертельсдорфе, позже названном Гернгут, что значит "град Господень". Он предложил беженцам укрыться на его земле, несмотря на возражения со стороны других членов его семьи, и это стало поворотным моментом в развитии моравского движения Гернгут разрастался, росла и молва о щедрости графа. Религиозные беженцы продолжали прибывать, и вскоре поместье стало походить на цветущую общину, усеянную новыми домами и магазинами Но с увеличением общины возрастали и проблемы Различное религиозное прошлое поселенцев создало почву для разногласий, и не раз само существование Гернгута находилось под угрозой.

В 1727 г., через пять лет после появления первых беженцев, изменилась вся атмосфера. Период духовного обновления достиг своего апогея в службе причастия 13 августа, выразившись в великом пробуждении, когда, по словам присутствовавших на этой службе, на Гернгут сошел Святой Дух. Нет никакого сомнения в том, что эта великая ночь пробуждения внесла новую свежую струю в отношение к миссионерской деятельности, которая стала главной характеристикой моравского движения. Мелкие доктринальные разногласия перестали быть предметом споров и дискуссий. Напротив, возник сильный дух единства и высочайшей зависимости от Бога. Этот дух моравы старались поддерживать на протяжении более ста лет.

Прямое участие графа в миссионерской деятельности за границей началось спустя годы после великого духовного пробуждения. Цинцендорф посетил коронацию датского короля Кристиана VI. Во время празднеств он был представлен двум коренным гренландцам (обращенным Хансом Эгеде) и негру-рабу из Вест-Индии. Их рассказы о нуждах в миссионерском благовестии произвели на него огромное впечатление, и он пригласил негра посетить Гернгут, а сам вернулся домой с ощущением необходимости срочных действий. И менее чем через год два моравских миссионера были назначены на Виргинские острова, а за два десятилетия после этого моравы отправили миссионеров больше, чем все протестанты (и англикане) вместе взятые за предыдущие два века.

Хотя Цинцендорф в основном известен как руководитель миссионерского движения, он с готовностью участвовал в самой работе. В 1738 г., через несколько лет после отъезда первых миссионеров в страны Карибского бассейна, Цинцендорф взялся сопровождать трех новых добровольцев, которые должны были присоединиться к ранее отправившимся братьям. Однако на месте их ожидало печальное известие о заточении их коллег в тюрьму. Цинцендорф не стал терять времени зря, использовав свое высокое положение и авторитет, чтобы освободить их. Во время своего пребывания там он вел ежедневные службы для негров, а также изменил организационную структуру и территориальное распределение миссионеров. Когда он удостоверился в том, что миссионерская работа наладилась, он вернулся в Европу, чтобы через два года вновь отплыть, на этот раз к американским колонистам. Там он трудился наравне с братьями, работавшими среди индейцев, посещал моравские и лютеранские приходы, стараясь привести их к единству; однако не преуспел в этом. Лютеране отрицали его экуменистический настрой, а индейцы противились его влиянию.

Хотя Цинцендорф отказался от аристократической жизни, он не мог избавиться полностью от высокомерия и тщеславия, отчего ему было очень трудно работать с рядовыми миссионерами. Он открыто презирал жизнь в пустыне и не мог выносить тяготы ежедневной миссионерской работы. Он смотрел на индейцев как на нецивилизованных и грубых людей и не допускал нарушения своего уединения. Удивительным образом его неспособность общаться и ладить с ними сочеталась с желанием благовествовать им. Цинцендорф был прежде всего миссионерским руководителем, и до того как покинуть Америку, он назначил еще двадцать миссионеров на работу в американской индейской миссии.

Цинцендорф в течение тридцати трех лет являлся организатором всемирной сети миссионеров, нуждавшихся в его руководстве. Его методы оказались простыми и практичными и вынесли испытание временем. Все его миссионеры были простыми людьми, прошедшими не столько теологическую, сколько проповедническую подготовку. Как самостоятельные евангелисты они должны были работать вместе с будущими обращенными, как с равными, свидетельствуя о своей вере словом и жизненным примером. Задачей миссионеров становилось только благовестие. Строго избегалось вовлечение в местную политику и экономические дела. Их вестью была любовь Христа - очень простое евангельское послание - с намеренным невниманием к доктринальным истинам до обращения; и даже после принятия веры эмоциональный мистицизм преобладал над теологическим учением. Прежде всего моравские миссионеры были целеустремленными людьми. Служение стало главным в их жизни. Они оставляли жен и детей ради дела Христа. Молодым советовали оставаться холостыми, а если разрешался брак, то невесту часто выбирали по жребию.

Пример подобной целеустремленности являл собой сам Цинцендорф. Жена и дети графа часто оставались одни, а он путешествовал по Европе и по всему миру, и его длительное отсутствие во многом осложнило отношения в семье. Когда он был в отъезде, все дела вела его жена, Эрдмут. Она была женщиной умной, но не смогла сохранить священные узы брака в гармонии. Ни для кого не было секретом, что супруги охладели друг к другу и что за последние пятнадцать лет их брак превратился в формальную связь. Тем не менее смерть жены стала причиной горьких слез Цинцендорфа. По свидетельству Джона Уейнлика (John Wein-lick), его биографа, "...горе графа обостряли угрызения совести. Он не был справедлив по отношению к Эрдмут. Нельзя сказать, что он не хранил ей верность во время долгих периодов разлуки; но он поступал безрассудно, забыв, что она была женщиной, его женой и матерью его детей".

Когда год траура закончился, Цинцендорф женился на Анне Нитхман (Anna Nitchmann), крестьянке, многие годы сопровождавшей его вместе с другими коллегами в дальних поездках. Более года этот брак держался в секрете, частью для того, чтобы предотвратить семейный скандал по поводу женитьбы на представительнице низкого сословия. Несмотря на неблагородное происхождение, Анна была преданной моравской сестрой. Вторая жена имела сильное идеологическое влияние на Цинцендорфа, особенно в области мистицизма, что повлекло за собой большие проблемы в миссионерской организации.

Под руководством графа моравская церковь много внимания уделяла теме смерти Христа. Еще ребенком он размышлял о смерти и страданиях Господа, а его призыв к служению очевидным образом проявился тогда, когда он увидел картину, изображающую страдания Христа. Шло время, и то, что когда-то считалось главным, превратилось в серьезное препятствие. Вся церковь, казалось, увлеклась крайней формой мистицизма. Моравские братья и сестры стали принижать собственную значимость и ценность, а смерть Христа описывали жуткими образами. В циркулярном письме церквам Анна (за несколько лет до замужества) писала: "Как маленький, бедный червяк, я хочу спрятаться в Его ранах". Цинцендорф же говорил о братьях, как о "маленьких, кровавых червячках в море благодати". Был образован орден "маленьких дурачков", и Цинцендорф призывал его членов вести себя, как маленькие дети, и думать о себе, как о "маленьких рыбках, плавающих в море крови" или "маленьких пчелках, сосущих раны Христа".

В навязчивой идее моравов относительно физической смерти Христа нельзя видеть лишь странное отклонение от евангельского христианского наследия. Последствия этого явления могли коренным образом сказаться на судьбе христианских миссий. Чем более мистичными и интравертными становились моравские братья в сопоставлении своих чувств с физическими страданиями Христа, тем меньше их заботили нужды других. В частности, менялось их отношение к миссионерскому движению. Они рассматривали приобретенный мистический чувственный опыт как свидетельство

своей полной духовности и недооценивали практическую сторону своей веры. На активных миссионеров они смотрели свысока, потому что те еще не достигли высокого полета духовности мистиков, а в результате страдало все дело миссионерства.

Это могло бы причинить большой вред великому миссионерскому движению, но, к счастью, граф пришел в себя до того, как это произошло. Признав, что положение церкви "пришло в значительный упадок" и что он сам, "по-видимому, явился причиной этого", Цинцендорф смог преодолеть "это короткое, но страшное" заблуждение и направить своих последователей по старому и проверенному курсу. Определенно, один этот факт говорит о величии его личности.

Вклад Цинцендорфа в дело миссионерского служения замечателен еще тем, что множество мужчин и женщин вняли его зову и бросили все ради проповеди Евангелия. Их единственным побуждением была жертвенная любовь Христа к миру, и с этим посланием они шли до края земли.

Христиан Дейвид и Ханс Эгеде

Кроме графа Цинцендорфа, более других в дело основания моравской церкви был вовлечен Христиан Дейвид. Он отвечал за привлечение в поместье Цинцендорфа братьев (из Unitas Fratrum), беженцев, разбросанных по всей Европе. Дейвид родился в Моравии в 1690 г. в католической семье. В ранней молодости он был преданным католиком, ревностно соблюдал все ритуалы, праздники и поклонялся Деве Марии. Позже он вспоминал, что его сердце горело религиозным рвением, как жаркая печь. Но, несмотря на свою искреннюю религиозность, он не имел глубокого понимания истинного христианства, пока его не отослали из родного дома служить учеником в семью мастера, среди членов которой тайно хранилось тепло евангельской веры. Но даже тогда откровение христианского учения осталось для Христиана не до конца понятным. Только в двадцать лет он приобрел Библию, которую прежде никогда не видел.

В 1717 г., в возрасте двадцати семи лет, Дейвид обратился, а вскоре после этого, вдохновляемый своей преданной женой Анной, стал странствующим проповедником. Во время странствий он встречал сотни отчаявшихся и преследуемых христиан, искавших прибежища, где можно было бы свободно поклоняться Христу. Испытывая боль и тревогу за судьбу этих людей, в 1722 г. он встретил Цинцендорфа, и они объединили усилия по организации Гернгута. В последующие годы Дейвид действовал как представитель Цинцендорфа, путешествуя по Европе и набирая поселенцев.

Христиан Дейвид был по профессии плотником и имел большой успех в наборе поселенцев Он стремился к более активному участию в евангелизационном процессе. В 1733 г. такая возможность ему представилась. Вместе с двумя другими моравами он был назначен на служение в Гренландию, чтобы возобновить там миссионерскую работу. За два года до отъезда в Гренландию до Цинцендорфа дошли слухи о том, что лютеранская миссия Ханса Эгеде собирается прекратить там свою деятельность. Эта ложная информация навела Цинцендорфа на мысль послать туда своих миссионеров. Он тут же призвал моравских братьев-добровольцев, чтобы заполнить якобы образующуюся брешь, и Дейвида выбрали руководителем предстоящей миссии.

Прибытие моравских миссионеров явилось большой неожиданностью для Эгеде. Он тепло приветствовал их, но почти сразу между ними возникли проблемы и непонимание. И Эгеде, и Дейвид были упрямы и настойчивы, а языковый барьер еще более осложнял возникающие проблемы. Эгеде, норвежец по национальности, с трудом понимал немецкий в устах чехов, а моравы совсем не могли понять его норвежского языка. Дейвид и его спутники, однако, сразу поняли, что Эгеде не собирался покидать своей миссии.

Ханс Эгеде и его семья прожили в Гренландии более десяти лет до прибытия моравских братьев. Несмотря на существовавшие недостатки, они были очень преданы делу своей миссии. Эгеде родился в .Норвегии в 1686 г. (на четыре года раньше Христиана Дейвида). Он вырос в крепкой лютеранской семье, где теплый дух пиетизма, пропитавший все скандинавские страны, оказал на него сильное влияние. Он прошел подготовку к служению, после чего провел десять беспокойных лет пастором у себя на родине. Конфликт с другим священнослужителем по поводу денежных вопросов в его епархии привел к тому, что церковный суд несколько раз штрафовал его. Очевидно, Эгеде получал недостаточно денег, чтобы содержать свою семью, и жил на грани нищеты, поэтому пытался поправить ситуацию далеко не лучшим способом.

С самого детства Эгеде слышал рассказы о Гренландии и о тех христианах, которые за века до этого эмигрировали туда из Скандинавии. О потомках этих людей ничего не было слышно два столетия. Он знал из истории Норвегии, что Евангелие в Гренландию принес Лейф Счастливый, сын Эйрика Рауда (Рыжего), жестокий человек, которого сначала изгнали из Норвегии, а позже из Исландии из-за нескольких убийств. Лейф вместе со священником рассказывали местным гренландцам о Евангелии, и к XII в. церковь там выросла настолько, что ей разрешено было иметь собственного епископа. Но время шло, церковь вырождалась, и население постепенно вновь обратилось к язычеству.

Эти рассказы и пиетическое рвение молодого норвежского пастора побудили его искать возможность начать миссионерскую деятельность в Гренландии ради "бедных людей, которые в прежние времена были христианами, просвещенными христианской верой, но из-за отсутствия учителей и назидания впали в языческое ослепление и дикость". Поскольку не существовало миссионерских советов, которые могли бы финансировать миссию Эгеде, он послал свое предложение об "обращении и просвещении гренландцев" королю (объединенного королевства

Дании и Норвегии) и церковному руководству, но начавшаяся война против Швеции отодвинула решение этого вопроса на несколько лет.

Тем временем Эгеде встретил сильное сопротивление своим планам со стороны своих домашних. Его теща была вне себя от ярости, когда услышала эти новости, а его жена Гертруда (на тринадцать лет его старше) была поначалу ошеломлена и намекнула, что всегда жалела о своем решении выйти за него замуж. Но вскоре ее отношение к планам мужа изменилось. После того как они помолились вместе об этом, она стала самым верным его союзником, и супруги рука об руку пошли вперед к тому, что теперь стало их общим призванием. Когда другие уговаривали Ханса отказаться от задуманного, она твердо вставала на его защиту: "Моя дорогая жена доказала свою глубокую веру и постоянство, утверждая, что уже слишком поздно раскаиваться в том, что сделано. Не могу выразить, как сильно она вдохновляла меня этими словами, а также и тем, что она, хрупкая женщина, проявила больше веры и мужества, чем я".

Летом 1718 г. Эгеде оставил свой приход на севере и отправился вместе с женой и четырьмя детьми на юг в порт Берген, где надеялся найти возможность обеспечить себе и семье проезд в Гренландию. Этот первый этап пути вдоль предательской норвежской границы оказался жутким кошмаром, способным разрушить решимость людей послабее. Эгеде упал за борт и утонул бы, если бы его не спас рыбак. Но он не только не потерял веру, а, напротив, укрепил ее, поскольку убедился в том, что его спасение явилось знамением Божьим, указующим, что его жизнь сохранена для божественной цели.

После двух лет отсрочек и неопределенности в Бергене, семья Эгеде добилась проезда благодаря участию компании Бергена и летом 1721 г. добралась до Гренландии. Быстро построив жилище, чтобы обеспечить семье укрытие на холодные месяцы, Эгеде принялся за работу иностранного миссионера, полностью лишенную всякой романтики. Приятные летние месяцы были омрачены бесконечными стаями гнуса. Еще большую трудность представлял языковый барьер. Эгеде надеялся найти людей, говорящих на языке, подобном собственному, поскольку он был завезен туда столетия назад его народом, но радужные надежды быстро померкли. Общение даже при помощи простых фраз представляло собой очень трудоемкий процесс и, что еще хуже, Эгеде не сумел найти даже следов христианской веры. А он надеялся, что она сохранилась за прошедшие века.

Культурным барьером, который требовалось преодолеть миссионеру, стал не только язык. Образ жизни эскимосов был совершенно иным. Они обитали в примитивных жилищах от четырех до шести футов высотой;- часто в одном жилище поселялось несколько семей, а зимой они были натоплены мучительно жарко и душно. Тошнотворный запах испорченного мяса и рыбы в сочетании с отвратительным запахом мочи (в которой вымачивались шкуры) делал воздух почти невыносимым для норвежского проповедника; но домашние посещения оказались единственным действенным средством контакта с эскимосами в течение долгих зимних месяцев.

Служение Эгеде эскимосам началось медленно и с большим трудом. В то время как его сыновья Пауль и Нильс быстро освоили трудный язык, играя с новыми друзьями, Эгеде годами преодолевал препятствия, таившиеся в грамматике, поэтому передача духовных ценностей оказалась делом очень сложным. Он во многом зависел от Пауля и Нильса, и они принесли огромную пользу в его служении. С самого начала пребывания в Гренландии Эгеде пытался завоевать дружбу и внимание эскимосской аудитории самым эффективным методом - музыкой... Его биограф, Луи Бобе (Louis Bob6), сказал, что "он завоевал их сердца своими песнями".

И все же процесс евангелизации шел болезненно медленно. Эгеде настаивал на том, чтобы эскимосы оставили свои языческие привычки и настойчиво провозглашал, что не может быть никакого компромисса между христианством и язычеством. Он оставался неколебим в отношении к языческой религии и ее ритуалам, требуя, чтобы эскимосы отказались от своих священных талисманов и заговоренных амулетов, от своих мистических танцев, песен и "диавольского плутовства". Он мало понимал в их верованиях и потому не мог найти ничего общего между их языческой религией и христианством. Более того, он поставил целью превратить их в "человеческие существа", прежде чем обратить в христиан. Именно этот подход подсказал ему, что нужно сосредоточить усилия на воспитании детей. Пока они еще не стали рабами суеверий, как их родители, они более восприимчивы к обучению. С разрешения родителей он крестил их и обучал истинам христианства сразу, как только они начинали улавливать смысл обращенной к ним речи. Эгеде никогда не оставлял надежды найти гренландцев, которых мог бы считать потомками выходцев со своей родины. Он нашел остатки европейской архитектуры, включая основание церкви, сохранившейся в руинах Норса; но так и не увидел следов христианства, которые привели бы его к прежним поколениям христиан в этой стране.

Медленный прогресс миссии Эгеде и отсутствие торговых успехов компании Бергена в Гренландии вкупе уменьшили энтузиазм искателей приключений на родине Эгеде. В 1730 г. умер король Фридрих IV, сильный союзник идеи гренландской миссии, а к власти пришел его наследник, король Кристиан VI. На следующий год Кристиан VI решил прекратить гренландское коммерческое предприятие и отозвал обратно чиновников и работников компании Бергена. Самому Эгеде с семьей разрешили остаться, но даже его проживание там было под вопросом. Именно эта ситуация породила слухи, что Эгеде оставляет миссионерскую работу в Гренландии, что и побудило Цинцендорфа направить Христиана Дейвида и его моравских собратьев продолжить работу, начатую Эгеде.

Казалось, что проблемы между вновь прибывшими моравами и ветераном-миссионером Хансом Эгеде неминуемы. Эгеде, с его властным и вспыльчивым характером, обидел моравов, которые верили в необходимость более мягкого подхода к евангелизации. "То, что последовало, - пишет Стефан Нейл, - похоже на то, что происходит почти всегда, когда вторая миссия ступает на территорию, где уже работает первая. Вновь прибывшие видят слабости старой миссии, мало считаясь с тем, что пришлось пережить первооткрывательнице".

Темой конфликта между двумя группами явились методы евангелизации.

Моравам Эгеде казался жестким и доктринальным лютеранином, больше беспокоившимся об обучении своей холодной ортодоксии, чем о спасении диких душ. Как можно ожидать, говорили они, что эти эскимосы когда-либо поймут сложные богословские доктрины, пока Бог не даст им света спасения? Эгеде, со своей стороны, рассматривал моравских братьев как проповедников прискорбно сентиментальной религии, мало заботившихся о христианской доктрине и уничтожении языческих суеверий. Их одностороннее Евангелие любви Божьей, уделяющее мало внимания святому, праведному и всемогущему Богу, считал он, не могло представить христианство в полную силу.

Несмотря на разногласия, Эгеде и моравы все же работали бок о бок, по некоторым вопросам достигая разумных и теплых взаимоотношений. Эгеде поделился всеми своими лингвистическими записями и материалами с моравами, когда они взялись за изучение языка (хотя языковый барьер, существовавший между ними, делал эти записи малоценными). Когда они заболели цингой, он часто навещал их и делал все, чтобы облегчить их страдания. Его жена Гертруда также проявила доброе к ним отношение, и они любили и уважали ее. И все же конфликт продолжался, давая повод современному наблюдателю высказать предположение о том, что коренные гренландцы были "готовы усомниться в целостности христианской веры, говоря: "Как же она может быть истиной, если вы сами постоянно ссоритесь из-за нее?""

Первый настоящий успех Эгеде в его служении эскимосам пришел к нему в 1733 г., около времени прибытия Христиана Дейвида и его спутников. Из Дании получили хорошие известия о том, что их новый король разрешил продолжать миссионерскую деятельность в Гренландии. Новость привез обращенный гренландец, после посещения Дании ставший переносчиком оспы. После возвращения он ходил из деревни в деревню, служа вместе с Эгеде и неосознанно распространяя заразу повсюду, где побывал. Вскоре начались эпидемия и борьба за жизнь эскимосов, и только тогда раскрылась всем теплая нежность и жертвенная любовь заморского непреклонного священника. То, что казалось невозможным передать словами, было явлено в течение долгих недель и месяцев бескорыстного служения, пока свирепствовала болезнь. Эгеде постоянно ухаживал за больными, а когда он возвращался, его осаждали у него дома. Прослышав про его щедрую любовь, эскимосы стали приходить к нему за лечением за многие мили, самых больных приносили к нему в дом, где он и его жена укладывали их на кровати и заботливо ухаживали за ними.

После того, как опасность миновала и в район вернулось спокойствие, Эгеде заметил у людей намного больший интерес к духовным вещам. Он внушил им любовь к себе, и теперь эскимосы искали его духовного совета. Умирающий гренландец, игнорировавший учение Эгеде, когда был здоров, выразил чувства своего народа к норвежскому миссионеру такими словами: "Ты оказался к нам добрее, чем мы были друг к другу; ты нас кормил, когда мы были голодны; ты хоронил наших умерших, которых иначе съели бы собаки, лисы и вороны; но главное, ты нам рассказал о Боге и о том, как стать благословенным, так что теперь мы можем умереть в радости, ожидая лучшей жизни". Ужасная эпидемия 1733 г. длилась менее года, но шрамы ее остались навсегда. Эгеде так и не восстановил полностью свое здоровье, а его жена продолжала болеть и умерла в 1736 г.

Тем временем моравские братья установили в своей миссионерской работе четкий ритм и вскоре также ощутили зримый успех. В 1738 г. эскимосы словно бы проснулись, и за последующие годы сотни этих людей обратились в христианство. С завистью и горечью Эгеде обвинил Христиана Дейвида: он "пожинал то, что я посеял"'. Обвинение Эгеде определенно несло в себе частицу правды, но также истинно то, что методология моравов все же более подходила эскимосам, чем методы Эгеде. Их простое благовестие, наполненное эмоциональной сентиментальностью, нравилось людям, чьи мистические суеверия были не так уж далеки от мистицизма моравов. Вскоре маленькая часовня в Новом Гернгуте стала слишком тесной, и миссионер-плотник Христиан Дейвид построил новую церковь.

После смерти жены Ханс Эгеде вернулся в Копенгаген и женился вновь. Оттуда он руководил миссионерской работой в Гренландии и обучал молодых людей для миссионерской работы, но плодов своих трудов он видел немного. Величайшей радостью отца было видеть своих сыновей, продолжающих его работу по евангелизации Гренландии. Его сын Пауль, в частности, нес очень успешное служение в районе залива острова Диско, где началось религиозное пробуждение и куда люди приходили издалека, чтобы послушать его проповеди. Его служение, однако, было коротким из-за ухудшавшегося зрения, но сердцем он всегда пребывал в миссии. Пауль вернулся в Копенгаген, где продолжал работу над переводом Библии и разрабатывал вместе с отцом доктринальное руководство для гренландцев. Ханс Эгеде умер в 1758 г. в возрасте семидесяти двух лет, а Пауль прожил еще тридцать лет, поддерживая дело миссий в Гренландии до самого конца.

Георг Шмидт

В то самое время, когда христианство пускало корни в Гренландии, оно также начинало появляться и в других отдаленных районах мира благодаря служению верных моравских братьев. В Южной Африке Георг Шмидт, неженатый морав, боролся против бесчисленных врагов, чтобы донести проповедь Евангелия до местного населения. Шмидт родился в Моравии в 1709 г. и обратился к вере в возрасте 16 лет, когда шла волна пробуждения, охватившая моравских братьев. Вскоре после этого он отправился в Гернгут и присутствовал там во время Великого пробуждения, снисшедшего на братьев 13 августа 1727 г.

В Гернгуте Шмидт стал миссионерским посланником, и вместе с другими братьями его отправили проповедовать Евангелие. Ему предстояло вместе с двумя коллегами вернуться на родину, в Моравию, где, как они знали, Римская католическая церковь устроила гонения на протестантов. Вскоре после того, как они приехали, об их собраниях стало известно властям, и Шмидта и его спутников посадили в тюрьму. После освобождения три молодых моравских брата вернулись в Гернгут, но очень быстро последовало новое назначение Шмидта - на этот раз в Австрию в еще более сложные условия. И опять Шмидт вместе со спутниками пытался уйти от преследования властей и проводить религиозные собрания. Последовал новый арест, и Шмидт опять оказался в тюрьме. Три года он томился в подземелье. Условия были ужасающими, и менее чем через год его товарищи умерли, оставив Шмидта страдать одного. Если бы он испытывал только физические страдания, то вынес бы их. Однако он подвергался пыткам и иного рода. Каждый день властные иезуиты, содержавшие Шмидта в заключении, оказывали на него психологическое давление, требуя, чтобы он отрекся от своей веры. После трех лет мучений и страданий Шмидта приговорили к каторжным работам, которые длились еще три года, пока наконец он не сломался и не подписал отречение от своих верований в угоду Римской католической церкви.

Перенеся столько мучений и унижений, Шмидт вернулся в Гернгут, ожидая от своих братьев теплого приема. Но вместо этого его встретили весьма холодно, и некоторые даже отнеслись к нему как к вероотступнику из-за его "слабости". Шмидт чувствовал себя опустошенным и, чтобы доказать, что не был трусом, он еще раз покинул безопасное пристанище в Гернгуте и вернулся проповедовать в цитадель римского католицизма. Но он не был счастлив и с благодарностью приветствовал перемену, происшедшую в 1736 г., когда его послали в Голландию изучать голландский язык. В 1737 г. он отправился в Южную Африку работать среди готтентотов. Цинцендорф знал об отчетах Цигенбальга и Плютшау (см. гл. 5), которые, находясь на пути в Индию, получили представление о нуждах угнетенных африканцев.

Южная Африка в начале XVII в. была, несомненно, таким же трудным полем деятельности для миссионера, как и любой другой регион. Голландские колонисты не были доброжелательно настроены по отношению к миссионерам, которые хотели поднять социальный статус африканцев. Неудивительно, что Шмидт встретил враждебный прием. Более того, кальвинистско-реформатские голландские служители, находившиеся в Капской колонии, считали предосудительным эмоциальный и сентиментальный пиетизм моравских братьев. Сам Шмидт мало старался завоевать любовь голландских колонистов. Согласно одному свидетельству, "он был определенно высокомерным притворщиком, иногда забиравшимся на крышу дома... где становился на колени, чтобы... все могли видеть его, и делал вид, что молится".

Прожив некоторое время в военном укреплении, Шмидт отправился в глубинные части континента, в район под названием "Долина обезьян", чтобы работать с готтентотами. Готтентоты, известные отсутствием у них негроидных черт и знаменитые малым ростом, рассматривались колонистами как "белые вороны"; за ними велась настоящая охота, как за животными, в попытке сделать из них рабов. Они встретили Шмидта настороженно, а он с помощью переводчика-готтентота начал проповедовать им и очень скоро после этого основал школу с пятьюдесятью учениками.

Как и в случае с другими моравскими миссионерами, служение Шмидта не обеспечивалось финансовой поддержкой. Все моравские служители должны были быть евангелистами, и никаких различий не делалось между теми, кто служил дома, и теми, кто занимался миссионерской деятельностью за границей. Шмидт работал в тесном контакте с людьми, и его проповедь Евангелия осуществлялась посредством такого повседневного общения с ними. Какое-то время он зарабатывал, разделывая мясо, обрабатывая шкуры животных, просеивая пшеницу, обрезая фруктовые деревья и выполняя другую крестьянскую работу; впоследствии он сам приобрел живность и сад.

Жизнь в Южной Африке для Шмидта складывалась нелегко. Особенно тяжелой была зима 1740 г., и он с соседями пережил голодное время, только один раз подстрелив гиппопотама, животное, обычно в пищу не употреблявшееся. Но для Шмидта повседневные заботы были делом второстепенной важности. Единственной целью его пребывания в Южной Африке являлось благовестие; но и здесь он столкнулся с трудностями и неудачами. Его немногочисленная паства не отличалась постоянством. Даже Африке, его переводчик, вернулся к прежнему образу жизни. Он стал выпивать с друзьями и чуть не погубил неокрепшую еще молодую церковь. Шмидт резко выступил против него, через несколько дней любители разгульной жизни покаялись; но их духовная спячка продолжалась. Шмидт был в таком отчаянии, что написал Цинцендорфу о желании вернуться домой.

Шмидт испытывал трудности в установлении здоровых отношений не только с африканцами, но и с голландскими поселенцами и властями колоний. Местные фермеры злобно порочили его репутацию, некоторые утверждали, что он сожительствует с женщиной-готтентоткой, другие же обвиняли его в шпионаже. И колониальные власти, как светские, так и религиозные, были категорически против его пребывания там - пребывания нерукоположенного труженика, имевшего смелость занять место духовного пастыря.

Вмешался Цинцендорф, пытаясь урегулировать ситуацию. В письме Шмидту он дал совет, определяющий миссионерскую политику, одновременно благословляя его посвящением (явно в попытке утихомирить критику): "Почему бы тебе не крестить детей готтентотов, умирающих во младенчестве? [Имея в виду до того, как они умрут]. Тот, Кто пришел с водой и кровью, умер и за них. Я посвящаю тебя в священники нашей церкви для крещения и причастия во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь... Я очень доволен тобой. Но, мой дорогой, ты требуешь слишком много внешнего от готтентотов и слишком мало от их сердца... Ты должен рассказать готтентотам, особенно их детям, историю Сына Божьего. Если они почувствуют что-то, молись вместе с ними, если не почувствуют, молись за них. Если их чувства сохранятся, крести их там, где подстрелил своего гиппопотама".

Получение посвящения в сан окрылило Шмидта, и он немедленно использовал свои новые преимущества, крестив Вильгельма, своего первого обращенного готтентота. Вскоре были крещены и другие, и до голландских властей дошли слухи об этом. Вместо того чтобы разрешить споры, посвящение Шмидта только усугубило враждебное к нему отношение голландских официальных лиц. Реформатские служители Кейптауна настояли на том, чтобы крещение считалось недействительным. Они вызвали двух обращенных для проверки знания ими стандартного катехизиса и были удивлены, обнаружив, что те знали доктрину так же хорошо, как их собственные кандидаты на крещение. Тем не менее Шмидту было велено покинуть Южную Африку и предстать перед властями в Голландии. Весной 1744 г. он отплыл в Европу, чтобы утвердить свое право служения перед голландскими властями.

Несмотря на усилия Шмидта и других моравских руководителей, разрешения на возвращение так и не удалось добиться, и маленькая церквушка у готтентотов осталась без пастыря почти на полстолетия, до 1792 г. Именно в этом году моравы вернулись в долину; к своему удивлению, они обнаружили старую женщину, которую

Шмидт крестил более пятидесяти лет назад, все еще заботливо хранившую Новый Завет, который он дал ей.

Вторая миссионерская экспедиция моравских братьев в Капскую колонию оказалась более успешной, чем первая. Под умелым руководством Ханса Хальбека (Hans Hallbeck) миссионерская работа приносила богатые плоды. К середине XX в. там было организовано тридцать восемь миссионерских поселений и почти пятьдесят тысяч людей исповедовали христианство под влиянием моравских братьев.

Глава 4. Миссионеры среди американских индейцев: в поисках "благородного дикаря"

Краснокожие. Аборигены. Благородный дикарь. Потерянные колена Израилевы. Никакой другой народ в мире не защищали так горячо и не притесняли так безжалостно правительственные чиновники, политические деятели и религиозные служители, как американских индейцев. Веками индейцы занимали одно из первых мест в планах христианского благовестия. Расцвет католических миссий пришелся на завоевание Нового Света. В это время вся мощь римско-католического института была мобилизована на то, чтобы обратить местное население в католицизм. Но такие же ревностные усилия направлялись на индейцев и со стороны протестантов под руководством английских политиков, торговцев и церковных деятелей в лице горстки смелых миссионеров. История миссий для американских индейцев - интригующая история, история глубокого волнения, ревности, преданности, но и история многих неудач. Но как могли такие упорные усилия принести так мало плодов? Два века агрессивного захвата земель, столкновение культур и медленное уничтожение местного населения могут объяснить этот факт.

Первыми в Северную Америку отправились миссионеры-католики. В XVI в. испанские священники, многие из которых принадлежали к францисканскому ордену, начали работать среди пуэбло [С XVI в. пуэбло - испанское название оседлых поселений индейцев юго-запада Северной Америки. - Примеч пер.] на территории, ставшей теперь юго-западной частью Соединенных Штатов. Там был основан ряд миссий, многие индейцы стали номинальными христианами, хотя и требовали сохранения некоторых древних религиозных традиций. Веком позже французские иезуиты из католической миссии вошли в долину Святого Лаврентия (современный район Онтарио) и начали работу среди гуронов. К середине XVII в. половина всего племени стала номинальными христианами, но затем последовала катастрофа. Ирокезы, объединившись в союз, организовали военную кампанию против гуронов, и, прежде чем она закончилась, многие из них либо были убиты, либо разбежались. Жана де Бребефа, руководителя миссии, подвергли пыткам и убили, и эра иезуитской миссии гуронам закончилась. Работа продолжилась в Квебеке и других местах, но уже без прежнего энтузиазма.

Позже католические миссионеры пришли к индейцам Великих равнин и на территорию Орегона, но большее влияние на индейцев Северной Америки оказала миссионерская работа протестантских миссий. С самого начала исследовательской деятельности в Новом Свете англичане стремились приобщить местное население к христианству. Сохранившиеся записи, сделанные навигаторами, представителями торговых компаний и членами правительственных магистратов, указывают на присутствие расчетливого миссионерского рвения. Мощным основанием для колониализма стала христианизация местного населения, и колониальные хартии новых поселенцев подчеркивали важность работы по проповеди Евангелия среди индейцев. Хартия Виргинии 1606 г. начинается с королевского благословения колонистов, "объясняющих христианскую религию людям, до сих пор живущим во тьме и невежестве". Хартия Массачусетса провозглашала "завоевание и побуждение местного населения к познанию и послушанию единственно истинного Бога и Спасителя человечества и христианской веры". И даже печать колонии свидетельствовала об этом рвении: на ней была изображена фигурка индейца, взывающего: "Придите и помогите нам". Хартия Коннектикута утверждала, что евангелизация стала "единственной и главной целью" основания колонии. Таким же образом были основаны Пенсильвания и другие колонии, провозглашавшие своей целью обращение индейцев в христианскую веру.

Однако во многих случаях заявления правительственных хартий оставались не более чем пустыми словами. Когда поселенцы выдвигали требования на землю, "бедные дикари" становились для них скорее угрозой и препятствием, чем братьями во Христе. Корысть преобладала над гуманными чувствами и стремлением к передаче другим своей веры, в результате чего к работе миссионеров стали относиться с открытым презрением. Таким образом, миссионеры столкнулись не только с противодействием враждебно настроенных индейцев, но и с насмешками и сопротивлением соотечественников. Но были исключения. Более чем какая-либо другая колония, Массачусетс стремился исполнить свои обязательства по хартии. В этой колонии служителям Евангелия оказывали глубокое уважение, и они несли двойную ответственность: обращать индейцев и служить колонистам. Очень часто служители были слишком заняты, чтобы работать в обоих направлениях, и времени на благовестие индейцам не оставалось; но иногда миссионеры относились к своим двойным обязанностям с должной серьезностью и достигали впечатляющих результатов.

Джон Элиот

Одним из первых и, возможно, величайших миссионеров для американских индейцев был Джон Элиот, часто называемый "апостолом индейцев". Несмотря на большое уважение, которое он завоевал миссионерским трудом, основным занятием Элиота являлось служение в церкви Роксбери. Он был конгрегационалистом - отцом колониальной церкви Новой Англии, - а не миссионером в строгом смысле слова. Тем не менее преданность Джона делу благовестия индейцам сделала его одним из выдающихся руководителей во всей истории миссионерского движения, и многие его методы имеют непреходящее значение.

Джон Элиот родился в Англии и получил религиозное образование в Кембридже, закончив его в 1622 г. Хотя он был рукоположен в англиканской церкви, он был нонконформистом, и поэтому служение в любой церкви в Англии оказалось бы для него небезопасным делом, ограничивавшим

его поле деятельности. Поэтому, прослужив несколько лет преподавателем в школе под руководством великого пуританского учителя Томаса Хукера (Thomas Hooker), он отплыл в Америку, где перспективы его служения были намного шире. Летом 1631 г. он благополучно прибыл в Массачусетс, колонию, которая еще не успела отпраздновать двухлетнюю годовщину со дня основания.

Хотя пустыня Новой Англии оказалась весьма отдаленной от его дома и далеко не цивилизованной землей, Элиот вскоре почувствовал себя совершенно на своем месте. В течение года к нему присоединились три его брата, три сестры и невеста. Элиот провел год в Бостоне, замещая пастора, затем принял приглашение работать в церкви в Роксбери, где обосновались многие его друзья и соседи по Англии. Роксбери был маленьким приграничным поселением всего в двух милях от Бостона, и там в октябре 1632 г. Джон Элиот и Ханна Мамфорд сочетались гражданским браком - первый брак, зарегистрированный в этом городе.

Как и многие колониальные пасторы, в первые годы служения Элиот много времени уделял нуждам своей паствы. Поблизости были индейцы, но их случайные посещения Роксбери не привлекали особого внимания. Они вели себя мирно, и поселенцы не задумывались об их евангелизации. Более того, многие жители Новой Англии, включая церковных служителей, считали рост смертности среди индейского населения из-за завезенных европейцами болезней Божьим средством "очищения земли" для "Его народа". Индейцы казались досадной помехой в деле прогресса цивилизации.

Только в 1644 г., сорока лет от роду, Элиот всерьез занялся миссионерской деятельностью. Он не слышал призыва "македонянина". Не было торжественных признаков его подготовки к этому служению. Просто в этом возникла потребность, а он находился рядом. Его первым шагом было изучение языка - два года мучительного, напряженного изучения диалекта массачусетского алгонкинского языка, не имевшего письменности, состоящего из гортанных звуков и голосовых модуляций. В этой трудной задаче большую помощь ему оказал Коченоу, молодой индеец, захваченный в плен во время военных действий. Коченоу многому научил Элиота и долгие годы сопровождал его в качестве переводчика и помощника.

Осенью 1646 г. Элиот обратился с первой проповедью к группе индейцев, живших поблизости. Это стало первым серьезным испытанием его способности действенно общаться, а он стремился к успеху Несмотря на старания, его слова встретили глухое непонимание; индейцы "не обратили внимания" и не "пытались понять,

но с усталым презрением выслушали" то, что он говорил. Месяцем позже Элиот вновь обратился с проповедью к еще большей группе индейцев, собравшихся в вигваме Вабана. На этот раз индейцы внимательно слушали более часа, а когда проповедь закончилась, стали задавать вопросы, которые Элиот позже охарактеризовал, как "любопытные, чудесные и интересные". На некоторые вопросы Элиот ответил сразу, а на остальные отвечать отказался, движимый восприимчивой миссионерской психологией и интуицией, "решив оставить их чуть голодными". Прежде чем покинуть стоянку индейцев, Элиот раздал угощение, состоявшее из сладостей и яблок для детей и табака для мужчин. Он вкусил свой первый успех и "ушел, сопровождаемый возгласами прощания".

Через две недели после такой вдохновляющей встречи Элиот вернулся в сопровождении двух пасторов и прихожанина-помощника. Вокруг них собралось еще больше любопытствующих индейцев, и собрание прошло весьма успешно. После вступительной молитвы Элиот стал учить детей катехизису и, конечно же, родители учились тоже, слушая их. Затем он говорил о десяти заповедях и о любви Христа, и некоторые индейцы плакали. И опять задавали вопросы, самым трудным из которых был такой: "Почему никто из белых людей раньше не говорил нам об этом?"

Последующие месяцы Элиот продолжал посещать раз в две недели вигвам Вабана и проводил там уроки катехизиса и богослужения, которые он тщательно репетировал на сложном алгонкинском наречии. Хотя он нес на себе основное бремя служения, он не прекращал искать помощи, привлекая к работе соседних пасторов и собственных прихожан. Их энтузиазм заряжал энергией его дух и помогал проводить служение в самые трудные времена. Путешествие к индейцам всегда было долгим и тяжелым. Поездки по сильно пересеченной пустыне очень утомляли, но оптимизм Элиота нельзя было погасить: "За всю зиму у нас не было ни одного дня с плохой погодой тогда, когда мы отправлялись проповедовать индейцам. Слава Господу". Шли недели и месяцы, некоторые индейцы обратились к вере, и в их жизни стали происходить видимые изменения. Менее чем через год после первого собрания Элиота в печати было опубликовано следующее сообщение, свидетельствовавшее о существенных успехах в деле благовестил:

"Индейцы совершенно прекратили практику заклинаний.

Они начинают и завершают каждый свой день утренними и вечерними молитвами в своих вигвамах.

Они не только сами посвящали один день недели молитвам и отдыху, но и приняли закон, наказывающий тех, кто не соблюдает этот святой день. Нарушитель должен заплатить двадцать шиллингов штрафа.

Они становятся трудолюбивыми и производят изделия, которые продают в течение года. Зимой - метлы, печки, верши для ловли угрей, корзины; весной они продают клюкву, рыбу, землянику.

Женщины учатся прясть".

Главной заботой индейцев, как и Элиота, было получить участок земли, специально предназначенный для индейцев-христиан. Элиот считал, что новым обращенным нужно отделиться от тех, кто не интересовался истинами Евангелия. Индейцы, с другой стороны, хотели иметь землю, которую могли бы назвать своей. Белые поселенцы обустраивались и устанавливали границы, урезая права индейцев на охоту и рыбную ловлю. Элиот обратился от имени индейцев в гражданский суд, и им отвели несколько тысяч акров в восемнадцати милях к юго-западу от Бостона в отдаленном углу на территории Нейтика. Индейцы не возражали против переселения и вскоре основали Нейтик, ставший широкоизвестным как "молитвенный город".

Нейтик не походил на типичное индейское поселение. Улицы были вымощены, а каждой семье выделили участок. Некоторые здания при поддержке Элиота были построены в европейском стиле, но многие индейцы выбрали постройку по типу вигвама. Элиот ввел библейскую форму правления, основанную на совете Иофора, изложенном в Исх. 18:21; город был поделен на десятки, пятидесятки и сотни, во главе каждого подразделения стоял взрослый мужчина. Образцом стала цивилизация белых людей и предполагалось, что индейцам-христианам захочется им подражать. Элиот считал, что истинное христианство изменяло не только сердца и умы людей, но и их жизнь, и культуру. Он не мог представить истинно христианской общины вне европейской культуры, и этот фактор явился, как оказалось впоследствии, единственным по-настоящему слабым местом в его служении. К сожалению, следующие поколения миссионеров, за малым исключением, придерживались того же ошибочного мнения.

В жизни Нейтика были проблемы, в частности, со стороны белого населения, которое возражало против постоянного проживания рядом с ними индейцев. Но Элиот периодически обращался в гражданский суд Массачусетса с просьбой о предоставлении земли, и к 1671 г. в четырнадцати "молитвенных городах" собралось уже более миллиона индейцев. Его деятельность тщательно исследовалась властями, и он с готовностью принимал любые виды финансовой помощи, которые годились для его проектов.

Элиот тратил много времени и усилий на разрешение возникающих вопросов и проблем, но его постоянной заботой было духовное благополучие индейцев. Он был нетороплив и дотошен в своем благовестии, и хотя первые обращенные появились уже после третьей проповеди, он никогда не торопил события. Фактически, он намеренно откладывал крещение и церковное членство до тех пор, пока не убедился в том, что индейцы полностью преданы своей новой вере. Первое крещение произошло в 1651 г., через пять лет после появления первых обращенных. Таким же образом основание церкви было отсрочено до той поры, пока Элиот и его коллеги не решили, что индейцы вполне готовы принять церковную службу и соответствующие обязанности.

Элиота интересовало не только исповедание самой веры. Он искал духовной зрелости своих индейских последователей, а это, по его мнению, было возможно только при условии, что индейцы смогут научиться читать и изучать Библию на собственном языке. Поэтому в 1649 г., через три года после первой проповеди в вигваме Вабана, Джон включил в свой напряженный график работы занятия переводами. Его первым завершенным трудом стал катехизис, опубликованный в 1654 г. На следующий год вышла в свет Книга Бытие и Евангелие от Матфея; а в 1661 г. был завершен перевод Нового Завета, за которым через два года последовал Ветхий Завет. Несмотря на эти замечательные достижения, Элиот подвергся сильной критике за то, что он столько времени потратил зря на изучение языка индейцев, тогда как мог обучить индейцев английскому.

Шли годы, число молитвенных городов увеличивалось, а христиане-индейцы возрастали духовно. Элиот сосредоточил все внимание на обучении и подготовке индейских лидеров. К 1660 г. двадцать четыре индейца прошли подготовку для служения собственному народу, и в нескольких церквах произошло рукоположение индейцев в священники. В каждом городе были открыты школы, и индейцы, казалось, хорошо приспосабливались к европейской культуре. На поверхности будущее выглядело радужным, но время неумолимо приближало к развязке. Длящийся десятки лет незаконный захват индейских земель европейцами не мог остаться безнаказанным. Присвоение чужих территорий, нечестная торговля, плохое отношение к индейцам неминуемо вели к актам возмездия. Среди северо-восточных индейцев начались беспорядки, и даже индейцы-христиане приходили в ужас от неизбежности самой кровавой войны в американской колониальной истории.

Война короля Филиппа (названная так по имени вождя племени вампаноаг, начавшего военные действия) вспыхнула летом 1675 г. после того, как трое из окружения вождя были повешены за убийство индейца, доносившего колониальному губернатору о планах вождя о нападении. Поселенцы чуть не проиграли войну, что было почти повторением происшествия большего масштаба в поселении в Виргинии, пользовавшемся дурной славой. Война закончилась более чем через год после начала; тринадцать городков и еще больше поселений белых оказались полностью опустошены. Целые семьи - старики и старухи, мужчины, женщины и маленькие дети - полностью исчезли из регистрационных книг колониального правительства.

Судьба верующих индейцев в сумятице кровавой войны была трагической - и этот скорбный рассказ повторяется снова и снова в американской истории. Хотя верующие индейцы имели вполне законные жалобы на посягательство белых на принадлежащие им земли, по словам Элиота, "земельный вопрос нимало не соблазнил их жаловаться", и они все так же лояльно относились к белым поселенцам, когда вампаноаги, а позже и другие племена, вступили в войну. Более того, индейцы-христиане помогали колониальным ополченцам как разведчики и воины. Именно их помощь привела к благополучному исходу. Но их лояльности и помощи оказалось недостаточно для их собственного спасения в этой войне. Напряженность достигла предела. Все индейцы находились под подозрением, и потому сотни индейцев-христиан были отправлены на пустынный остров у Бостона - их увозили, не давая времени на сборы. На острове они провели суровую зиму, питание было скудным, элементарные условия отсутствовали.

Элиот несколько раз навещал индейцев в эту трудную зиму и умолял официальные лица об обеспечении их продовольствием и медикаментами, но его тревога и озабоченность не помогли получить значимой материальной помощи. Тем не менее индейцы, находившиеся в заточении, были счастливее семей, которые остались дома. Многих оставшихся трусливым образом убили поселенцы, желавшие отомстить любому, кто подходил под описание краснокожего. Когда насилие прекратилось, многие из выживших индейцев-христиан вернулись обратно в свои разрушенные города. Они попытались отстроиться заново, но жизнь уже не могла стать прежней. Индейцы были обескровлены не только численно, но и морально. Многие индейцы, воевавшие с белыми, пристрастились к спиртному, и их уже больше не интересовали вопросы духовного роста.

Война короля Филиппа стала трагедией для многих индейцев и белых, непосредственно вовлеченных в войну, так же, как и для нашего престарелого священника семидесяти двух лет. Джон Элиот посвятил десятки лет бескорыстному служению на ниве миссионерской деятельности. Ему было больно смотреть, как война разрушает построенное. Но такие, как он, не сдаются: "Я мало что мог сделать, и все же я полон решимости через благодать Христову никогда не отступать от работы, пока у меня есть силы двигаться". С течением времени его силы иссякали, но он оставался верен своему служению до самой смерти в 1690 г., когда ему было восемьдесят пять лет.

Хотя многое из трудов Элиота уничтожил огонь войны, его место выдающегося миссионера остается неприкосновенным. Его пример евангелиста и переводчика Библии вдохновил других миссионеров среди индейцев, а его влияние в организации Общества распространения Евангелия (ОРЕ), миссионерского крыла Англиканской церкви, активно работавшей в американских колониях, невозможно недооценить.

В чем был секрет величайших достижений Элиота? Что помогало ему пережить годы оппозиции, противодействия, трудностей и разочарований? Следует отметить три его качества: несгибаемый оптимизм, способность привлекать других к работе и абсолютная уверенность в том, что Бог, а не он сам, спасает души и контролирует ситуацию как в трудные времена, так и в добрые.

Семья Мейхью

Элиот был одним из нескольких колониальных пасторов Новой Англии, кто успешно проповедовал Евангелие среди индейцев. Другой замечательной миссией, работу которой среди местного населения следует отметить, являлась миссия в Мартас-Виньярде, где служила семья Мейхью (Mayhew). Томас Мейхью-старший приехал в Америку в 30-е гг. XVII в. - примерно в то же время, что и Элиот. Вскоре после приезда он обосновался в Мартас-Виньярде, где приобрел право собственности и стал губернатором. Его сын, Томас-младший, прошел подготовку для священнической деятельности, был рукоположен в возрасте чуть более двадцати лет и вернулся домой в Мартас-Виньярд священником.

Хотя основной деятельностью Томаса-младшего было служение белым, он, как и Элиот, вскоре ощутил беспокойство за индейцев, живших по соседству. Он терпеливо работал с ними один на один, а в 1643 г. у него появился первый обращенный, индеец по имени Хайакумс. С тех пор молодой Мейхью и Хайакумс вместе путешествовали и проповедовали другим индейцам. Хайакумс переводил до тех пор, пока Мейхью не выучил местный язык. Менее чем за десять лет там уже насчитывалось почти триста обращенных, и Мейхью основал для них школу. Молодой пастор подавал большие надежды, ему было чуть за тридцать, и жизнь только начиналась. Но он захотел популяризировать свою работу за границей и решил отплыть в Англию с одним из своих обращенных.

Несмотря на уговоры коллег остаться и продолжать работу, молодой Мейхью попрощался с женой и детьми и отплыл в Англию в 1655 г. После этого о нем никто ничего не слышал.

Когда стало понятно, что сын пропал в море, Томас Мейхью-старший, в то время семидесятилетний губернатор и землевладелец Мартас-Виньярда, взял на себя его миссионерские обязанности. Хотя он сам не был священником, индейцы его уважали, так как он считался с их правом на землю и их образом жизни, и поэтому они с готовностью приняли его как своего духовного наставника. С чувством серьезной ответственности он взял на себя обязанности пропавшего сына и двадцать два года служил миссионером. Умер он в возрасте девяноста двух лет. Его внук, Джон Мейхью, также принял участие в служении, а после его смерти четвертое поколение семьи Мейхью подхватило эстафету миссионерского служения еще на тридцать два года.

Дейвид Брейнерд

Одним из самых загадочных миссионеров во время обращения американских индейцев, а возможно, и во все времена, был Дейвид Брейнерд (David Brainerd), наследник пуританизма Новой Англии, испытавший Великое пробуждение. Брейнерд был фанатиком. Проповедь Евангелия разбросанным и кочующим племенам индейцев стала его единственной задачей. Он посвятил этому всю свою жизнь. В возрасте двадцати девяти лет, после пяти лет миссионерской работы, он умер от перенапряжения сил. Выдающийся вклад Брейнерда в историю миссионерского движения состоит в том, что его личная жизнь воодушевила других людей на миссионерский подвиг. Его журнал, дневник и биография, опубликованные Джонатаном Эдвардсом (Jonathan Edwards), являются классикой христианской литературы, оказывавшей огромное влияние на многих миссионеров на протяжении столетий, включая Уильяма Кэри и Генри Мартина. Но методы его евангелизационной работы подвергаются сомнению. Они сильно отличались от методов его великого предшественника - миссионера американских индейцев Джона Элиота, и, несмотря на напряженные усилия Брейнерда, результаты его трудов были незначительными.

Дейвид Брейнерд родился в 1718г. в Хаддаме, штат Коннектикут. Его отец был помещиком, жившим с женой и девятью детьми на берегу реки Коннектикут. Отец Дейвида умер, когда ему было всего лишь восемь лет, а мать умерла, когда мальчику исполнилось четырнадцать - трагедия, оставившая в его памяти неизгладимый след. Для него смерть рано стала очень реальным понятием, и во многих отношениях он был лишен радостей счастливого и беззаботного детства. Мальчик рос вдумчивым и старательным, его весьма заботило состояние собственной души.

До двадцати лет он жил с сестрой и некоторое время работал на ферме. Затем Брейнерд вернулся в Хаддам, чтобы получить образование в доме престарелого священника. Этот благочестивый старый человек искренне заботился о своем молодом ученике, но его совет "держаться подальше от молодых и быть поближе к серьезным, пожилым людям" оказался излишним для Брейнерда. Старый священник лишь вызвал в душе юноши новые волны прибрежных религиозных приливов, которые бросали Дейвида с вершин возвышенной духовности в долину смертного отчаяния. Духовная борьба Брейнерда закончилась опытом "несказанной славы", которая дала ему уверенность в спасении, но его духовные взлеты и падения продолжались всю оставшуюся жизнь

В сентябре 1739 г, в возрасте двадцати одного года, Брейнерд поступил в Йельский колледж Это было время перемен в Йеле Когда он впервые появился там, религиозное равнодушие, царившее вокруг, произвело на него гнетущее впечатление. Но вскоре влияние Джорджа Уайтфилда (George Whitefield) и Великое пробуждение принесли свои плоды, и вся атмосфера в колледже переменилась. Молитвенные группы и кружки по изучению Библии возникли за одну ночь - к неудовольствию начальства колледжа, которое боялось религиозного пыла. Именно в этой обстановке молодой Брейнерд обронил несдержанное замечание об одном из преподавателей, сказав, что в нем "не более благодати", чем в стуле, осудив его как лицемера. Об этих словах донесли руководителям колледжа, которые, несомненно, искали повод умалить значение духовного возрождения, и Дейвид, случайный козел отпущения, был исключен после того, как отказался принести публичное извинение за слова, сказанные в частной беседе.

Для Брейнерда многие жизненные обстоятельства складывались неудачно, причиняя ему страдания и усугубляя его меланхолический настрой. Несмотря на его собственные усилия и помощь влиятельных друзей, молодого человека не восстановили и не дали закончить образование в Йеле. И все же время, проведенное в Йеле, не прошло даром. Именно в свои студенческие годы он услышал Эбинизера Пембер-тона (Ebenezer Pemberton), который говорил о волнующих перспективах миссионерского служения среди индейцев. Брейнерд не мог забыть об этом, и в ноябре 1742 г., после исключения из Йеля, он с радостью ответил на призыв Пембертона и приехал в Нью-Йорк, чтобы обсудить свою возможную роль в миссионерской работе среди индейцев. Пембертон был американским священником, который также служил полевым секретарем в миссионерской организации "Шотландское общество распространения христианских знаний". Это Общество лишь недавно начало работу среди индейцев, и на Брейнерда смотрели, как на одного из двух возможных кандидатов, чья работа будет финансироваться.

Хотя Брейнерд считал себя недостойным такой высокой миссии, руководители думали иначе и доверили ему эту серьезную работу. Первый период служения Брейнерда проходил в штате Нью-Йорк, где ему предстояло в первую очередь заняться изучением языка с Джоном Сарджентом (John Sergeant), миссионером-ветераном, служившим в расположенном рядом Стокбридже, штат Массачусетс. Джон со своей женой Абигейл успешно работали среди индейцев уже восемь лет, проведя крещение более одной сотни обращенных и переведя части Писаний. Это была отличная возможность для молодого добровольца вроде Брейнерда работать и учиться у такого опытного миссионера. Но дух независимости Брейнерда и его нетерпеливое стремление иметь собственных обращенных заставили его бросить выполнение задания, хотя он не знал местного языка и был совершенно неприспособлен к жизни в пустыне.

Его первые дни были полны чувства одиночества и подавленности: "Мое сердце упало... Казалось, я никогда не смогу иметь успех у индейцев. Моя душа утомилась от такой жизни сверх всякой меры". Несколько недель Брейнерд пытался проповедовать индейцам без переводчика, позже ему стал помогать переводчик из Стокбриджа. Его попытки казались безуспешными, а жизнь несчастной: "Я живу в совершенно безлюдной пустыне в восемнадцати милях от Олбани; ...моим соседом является бедный шотландец; его жена вряд ли может сказать несколько слов по-английски. Моя пища состоит в основном из простого пресного пудинга, вареной кукурузы и хлеба, испеченного в золе... Моя постель сделана из маленькой кучки соломы, сложенной на нескольких досках. Мой труд чрезвычайно тяжел и труден: я иду пешком полторы мили по самой плохой дороге почти каждый день, а потом обратно; ибо я живу так далеко от моих индейцев".

На следующее лето Брейнерд построил собственную хижину рядом с индейским поселением, но его попытки благовествовать индейцам опять оказались безуспешными. Его первая зима в пустыне была полна лишений и болезней. Однажды он потерялся в лесу, а в другой раз "сильно замерз и вымок, упав в реку". В марте 1744 г. Брейнерд прочитал свою последнюю проповедь для индейцев, прожив там всего год. Он разочаровался в своей миссионерской карьере, но, несмотря на предложения из постоянных церквей стать их пастором, "все же решил продолжать работать для индейцев".

Следующим назначением Брейнерда была Пенсильвания к северу от Филадельфии в рукавах реки Делавэр. Здесь индейцы тепло его встретили и позволили говорить в доме вождя. Однако успех приходил медленно. Его новый индейский переводчик, Таттами, был любителем спиртного и не стремился к духовным познаниям, а потому не умел полноценно донести мысли Брейнерда. Брейнерд считал перспективы завоевать сердца людей для Евангелия "темными, как ночь".

Через несколько месяцев пребывания у реки Делавэр Брейнерд отправился на запад, чтобы встретиться с индейцами на реке Саскуэханна. Путь оказался нелегким: "Мы шли по пустыне; это было самое трудное и опасное путешествие, какое кто-либо из нас испытывал; высокие горы, глубокие долины и извилистые тропки в скалах..." Хуже того, лошадь Брейнерда провалилась в "незаметную расщелину" и сломала ногу, после чего Брейнерду пришлось прикончить ее и идти до ближайшего дома тридцать миль пешком. Проповедуя без особого успеха, Брейнерд вернулся к реке Делавэр, где и прожил, за исключением коротких отлучек, весь второй год миссионерского служения.

Болезни и депрессии выматывали Брейнерда. Его высокие мечты о пробуждении индейцев давно уже угасли. Радовали Брейнерда лишь успехи Таттами и его жены, которые обратились и явно возрастали духовно. В остальном же он рассматривал год работы на реке Делавэр как поражение. Он чувствовал себя виноватым, считая, что он ничего не совершил и зря получал деньги, его все время подмывало бросить работу. Затем, летом 1745 г., Брейнерда вновь посетила надежда. Он услышал о группе индейцев за восемьдесят пять миль к югу от Кроссуиксанг в штате Нью-Джерси, которые были более открыты для христианского учения. И опять Брейнерд отправляется в путь. На этот раз ему повезло больше. Индейцы в Нью-Джерси действительно хотели услышать Благую весть. Вскоре не только индейцы, но и белые за несколько миль вокруг стали приходить, чтобы послушать его проповеди. В нетерпении увидеть поскорее результаты своей деятельности, Брейнерд всего за несколько недель крестил двадцать пять обращенных, а на следующую зиму он организовал там школу.

Реальные плоды служения Брейнерда стали очевидны летом 1745 г., когда среди индейцев произошло пробуждение. Хотя Брейнерд все еще зависел от переводчика и индейцы понимали лишь самые основополагающие тезисы христианства, они ответили на его благовестие. Среди жителей Кроссуиксанга неожиданно стала проявляться эмоциональная реакция, столь характерная для Великого пробуждения. Как показывает его дневник, это было восхитительное время для Брейнерда, когда он стал очевидцем явных результатов в меняющейся жизни подопечных индейцев.

"6 августа. Утром я беседовал с индейцами в доме, в котором живу. Многие из них были явно тронуты и на удивление помягчели, так что несколько слов о нуждах их души привели к слезам, которые полились свободно и превратились в рыдания и стоны.

После обеда они возвратились туда, где я обычно проповедовал, и я опять говорил с ними. Всего пришло около пятидесяти пяти человек, около сорока из них были способны посещать молитвенные собрания с пониманием. Я настойчиво объяснял им Первое послание Иоанна, 4:10: "В том любовь, что не мы..." Они, казалось, полностью обратились в слух; но на собрании ничего особенного не произошло, кроме их усиленного внимания почти до самого конца моей проповеди. И тогда открывшиеся божественные истины поразительно подействовали на них и пробудили понимание их великой нужды. Вряд ли из сорока человек нашлось три, кто сдержался, чтобы не пролить горьких слез.

Все как один, казалось, раскрыли свои души в стремлении познать Христа; и чем больше я говорил о любви и сострадании Божьем, проявившемся в том, что Он послал Своего Сына пострадать за грехи людей; чем больше я приглашал их прийти и разделить Его любовь, тем больше усугублялось их огорчение, потому что они чувствовали свою неспособность прийти. Было удивительно наблюдать, как их сердца пронизывала нежность и умиление при звуках призывающего их к себе Евангелия, поскольку в нем не было ни слова угрозы или страха.

Каким трогательным казался вид бедных индейцев, которые только на днях истошно кричали на языческих празднествах и пьяных гулянках, а теперь плакали, обращаясь к Богу с выражением осознанной нужды в Его дорогом Сыне Я нашел двух или трех человек, надеясь, что они обрели мир в себе еще с предыдущего вечера. Они и некоторые другие, кто обрел покой, были вместе и, казалось, много радовались, что Бог с таким успехом выполнял Свою работу и среди остальных".

Весной 1746 г. Брейнерд убедил разбросанных в Нью-Джерси индейцев поселиться вместе в ближайшем Кранбери и вскоре после этого основал церковь. Последовала новая волна пробуждения, а через полтора года насчитывалось почти сто пятьдесят новых обращенных. Но здоровье Брейнерда было основательно подорвано. Его четвертое и последнее путешествие обратно к Саскуэханне, хоть и более успешное, чем предыдущие поездки, оказалось непосильным бременем для его хрупкого здоровья. Он умирал от туберкулеза. Его миссии пришел конец.

Проведя зиму в доме друга-пастора в Нью-Джерси, Брейнерд отправился в Нортгемптон в штате Массачусетс. Там он провел последние месяцы жизни в доме великого проповедника и ученого Джонатана Эдвардса, на дочери которого, Джеруше, он хотел жениться. Но эта мечта так никогда не осуществилась. Джеруша нежно заботилась о нем почти пять месяцев, но его состояние не улучшилось. Он умер 9 октября 1747 г. На следующий год, в день святого Валентина, Джеруша присоединилась к нему, умерев от той же болезни, которой, очевидно, заразилась от него.

Элиейзер Уилок

Если Брейнерд был недостаточно хорошо подготовлен к своей миссионерской деятельности, то среди ранних миссионеров для индейцев были лучшие примеры для подражания. Многому можно было научиться, например, у автора новаторских образовательных идей Элиейзера Уилока (Eleazer Wheelock). Доктор Уилок родился в Новой Англии и закончил Йельский университет в 1733 г. Как и другие священники из Новой Англии до него, он был обеспокоен судьбой американских индейцев. В 1743 г. он привел молодого индейца Самсона Оккама (Occum) к себе домой и четыре года обучал его. Успех с Оккамом привел его к развитию концепции, которую историк Р. Пиерс Бивер (R. Pierce Beaver) назвал "самой оригинальной схемой действий во всей истории индейских миссий Новой Англии"".

План Уилока состоял в том, чтобы свести индейцев и белых воедино и обучать их миссионерскому служению. В таком тесном общении белый студент сумеет изучить язык и культуру индейцев, а индейская молодежь сможет перенять образ жизни белых. И белые, и индейцы получат подготовку для благовестил индейцам, хотя упор будет делаться на привлечении индейцев, потому что они будут свободны от разницы культур и традиций во время служения собственному народу и потому, что они могут жить и работать с меньшей финансовой поддержкой, чем их белые коллеги.

Уилок открыл свою школу в Лебаноне, штат Коннектикут в 1754 г. с двумя индейскими студентами, присланными туда Джоном Брейнердом, который последовал за Дейвидом, чтобы служить в миссии Нью-Джерси (и был намного более успешным миссионером, чем его знаменитый брат). Школу организовали в доме, подаренном Джошуа Муром (Joshua Moor), a сама она стала известной как профессиональная школа Мура. В период ее наибольшего расцвета там училось двадцать два студента, и миссионерская сеть служителей Уилока была самой обширной во всей Новой Англии.

Всего Уилок подготовил почти пятьдесят индейцев, и примерно одна треть из них вернулась в свои общины, чтобы служить учителями или евангелистами.

Блистательная история успеха? К сожалению, нет. Проект имел в основе своей новаторскую идею, но многое терял из-за неэффективного руководства. Личность и предубеждения Уилока помешали достижению большего прогресса. Вместо взаимного обмена культурными ценностями школа оказалась под давлением культуры белых. Уилок так и не смог преодолеть своего презрения к индейцам и их цивилизации (или к ее отсутствию). Хотя он эффективным образом готовил индейских студентов к служению, он не мог работать с ними на равных - в частности, с Самсоном Оккамом, своим первым студентом, который впоследствии тоже стал знаменитым миссионером. Время шло, школа Уилока теряла учеников и вскоре переехала в Дрезден, где превратилась в школу для белых и стала известной как Дартмутский колледж.

Дейвид Цейзбергер

Миссионеры Новой Англии внесли огромный вклад в миссионерское движение Америки в колониальный период, но успешная работа проходила и в других колониях. Во многих случаях ее проводили европейские миссионеры - в частности, моравские братья (см. гл. 3). Самым знаменитым из моравских миссионеров для индейцев был Дейвид Цейзбергер (Zeis-berger), трудившийся среди лишений и страданий в течение шестидесяти трех лет. Его история - одна из многих ярко демонстрирующих жестокую несправедливость по отношению к коренным американцам в период, когда европейцы стремились во что бы то ни стало овладеть землей.

Цейзбергер начал свое служение в 1744 г. в долине реки Гудзон, но общественное мнение было против благовествования среди индейцев. Поэтому Дейвид вместе с помощником вскоре очутились в тюрьме, где их содержали почти два месяца, пока правительственный чиновник не выпустил их на свободу. Как моравский миссионер, Цейзбергер не только испытывал упорное сопротивление своему миссионерскому устремлению, но и столкнулся с яростным предубеждением против своей веры. Моравы считались сектантами, на которых члены обычных протестантских деноминаций смотрели сверху вниз. Но, несмотря на гонения, Цейзбергер настойчиво продолжал работать. В 1746 г. он помог основать индейско-христианское поселение в Пенсильвании, которое стало процветающей фермерской общиной, состоящей из пятисот индейских поселенцев. Его так уважали, что индейцы сделали его вождем и "хранителем архивов".

Но добрые времена прошли. И белые, и недружелюбно настроенные индейцы смотрели с большим подозрением на новое поселение, и в 1755 г., в начале французско-индейской войны, банда индейцев-налетчиков напала на поселение. Одиннадцать человек было убито, жилища сожжены, а большая часть жителей бежала, спасая свои жизни. Цейзбергер остался с горсткой индейцев, безуспешно пытаясь основать новое постоянное поселение в Пенсильвании. Наконец в 1770-х гг. ему удалось заполучить участок земли в Огайо.

Несколько лет Цейзбергер и индейцы жили мирно, а поселение на новой земле процветало, но мир опять был нарушен. В период Американской революции на границе началась война, и в 1781 г английские войска предъявили Цейзбергеру и его помощникам обвинение в шпионаже. Индейцев отправили в район Сандаски, где они чуть не погибли зимой. Весной более ста этих индейцев-христиан вернулись в свое поселение в Огайо, чтобы собрать урожай кукурузы. Во время работы девяносто из них (двадцать девять мужчин, двадцать семь женщин и тридцать четыре ребенка) были захвачены и зверски убиты подразделением народного ополчения.

Следующие десять лет Цейзбергер и его христианские последователи переезжали с места на место в северном районе штата Огайо и южном Мичигане, а затем, в 1792 г., наконец осели в Онтарио. Тогда Цейзбергеру перевалило за семьдесят. Миссия, организованная им на этом месте, действовала более ста лет. В 1798 г. Цейзбергер вернулся к служению среди индейцев Огайо, где и прожил последние десять лет до своей смерти.

Айзек Маккой

К концу XVIII в. протестантские миссии значительным образом изменились. Пламень Великого пробуждения, который поддерживал деятельность колониальных миссий, угас, и на многие годы после Американской революции в протестантских миссиях наступило затишье. Более того, священникам больше не встречались нуждающиеся индейцы в пределах собственных приходов. Многие краснокожие просто погибли от войн и болезней белого человека, а те, что выжили, посчитали восточный морской берег слишком заселенным для своего привычного образа жизни. Цивилизация проникала все дальше на запад, а индейцев больше и больше оттесняли назад, в пустынные земли. Те, кто хотел благовествовать им, не могли оставаться дома и исполнять повседневное служение, как делали это раньше колониальные священники. Они должны были отправляться в своих повозках на запад, уходя все дальше от поселений белых, с тем чтобы добраться до индейцев. Некоторых миссионеров вроде Цейзбергера оттесняли на запад вместе с их индейскими последователями.

Однако по мере оттеснения индейцев на запад к индейским миссиям возник новый, повышенный интерес. Это произошло отчасти благодаря второму Великому пробуждению, пронесшемуся над большинством восточных территорий в начале XIX в., а частью из-за того, что многим было легче любить индейцев на расстоянии, чем в близком соседстве. Простые прихожане и священники в равной степени сочли намного менее обременительным и простым делом посылать миссионеров в отдаленные районы, чем самим участвовать в общении с соседями. В эти годы различные деноминации основывали новые миссии для служения среди индейцев, а уже существовавшие миссионерские организации усилили свою работу среди них.

Методисты откликнулись на нужды индейцев, послав к ним Джона Стюарда (John Steward), чернокожего священника из Огайо, который ощутил призвание благовествовать индейцам племени Wyandot в верхнем течении Сандаски штата Огайо после того, как сам обратился на собрании на открытом воздухе. Когда в 1816 г. он прибыл к индейцам, то был хорошо принят и, к своему удивлению, узнал, что среди них живет другой чернокожий, Джонатан Пейнтер, беглый раб из Кентукки. Стюард немедленно попытался привлечь его к переводческой работе, но Пейнтер отказался, пояснив: "Как я могу переводить индейцам Евангелие, когда сам не верую?" В ту же ночь с поддержкой и молитвами Стюарда Пейнтер пришел к примирению с Богом, и они вместе начали проповедовать индейцам. Стюард получил разрешение на служение методистским священником, а в 1819г. было организовано Общество методистских миссионеров. Прошедшие подготовку миссионеры получили назначение в район Верхнего Сандаски.

Баптистские миссии для индейцев начали свою работу со служения Айзека Маккоя (Isaac McCoy) и его жены, которые открыли миссию в форте Уэйн в 1820 г. Всего через два года они перевели миссию из тех мест в южный Мичиган, избегая враждебного влияния белых соседей. Там они основали миссию Кэри, процветающий миссионерский поселок. Один офицер Соединенных Штатов, посетивший миссию только лишь через семь месяцев после ее основания, увидел впечатляющий, отлично действующий поселок, в котором были построены большой миссионерский дом, школа, кузница и другие здания, а вокруг простирались хорошо ухоженные и огороженные сады и пастбища. В школе обучалось около сорока детей, миссия дышала довольством и благополучием, но через два года Маккой опять решил переехать, гонимый страхом посягательств белых и тех ужасных последствий, которые, как он предполагал, не замедлят произойти, если индейцы будут жить в непосредственной близости от белых. Он считал, что единственным способом избежать пагубного влияния белых было организовать индейскую колонию к западу от штата Миссури. В 1824 г. Маккой отправился в Вашингтон, чтобы предложить свой план на ежегодном баптистском миссионерском совете. С одобрения совета он встретился с секретарем Совета безопасности Джоном Колхауном (John С. Calhoun), который поддержал предложение. С момента той встречи и далее Маккой все свои усилия направил на политику и больше уже не занимался евангелической работой среди индейцев; эстафету приняли его подчиненные.

Хотя баптисты исторически боролись за отделение церкви от государства, парадоксальным является тот факт, что именно благодаря влиянию Маккоя баптистские индейские миссии оказались тесно связаны с правительством. Это был период в истории нации, когда правительство глубоко заинтересовалось судьбой индейских миссий, а баптисты с большей готовностью, чем какие-либо другие деноминации, взяли на себя роль посредника. Миссия Кэри получала значительные правительственные субсидии, а Маккой активно сотрудничал с правительством по вопросу переселения индейцев. Самым примечательным событием, с которым связано его имя, было переселение индейцев чероки из Джорджии. Маккой обосновал свое желание переселить индейцев тем, что их необходимо изолировать от белых, чтобы сделать христианами. Оказалось, что в политическом отношении он встал на сторону жителей штата Джорджии в их притязаниях на земли племени чероки. Он не чувствовал никаких сомнений в правильности и справедливости столь противоречивых и драматических мер и с готовностью принял правительственную комиссию, присланную для исследования и изучения земли на Западе, пригодной для колонии индейцев.

Переселение индейцев чероки стало одним из самых постыдных и несправедливых действий в истории нации по отношению к индейцам со стороны правительства Соединенных Штатов. В 1837 г., через несколько лет после обнаружения золота на их землях, мирные и культурно возросшие индейцы чероки правительственным декретом и при помощи девяти тысяч солдат были насильственно выселены из своих домов в Джорджии. Людей собирали в форты, а их собственность продавали с молотка. Тысячами их перевозили на лодках, а остальных заставили идти пешком за реку Миссисипи. Это путешествие оказалось трудным, и смертность среди изгнанников была высокой. Несмотря на то что Маккой поддерживал переселение, такая политика не стала характерной для всех миссионеров. Многие из них смело выступали против столь жестоких мер, и к концу этого предприятия четыре пресвитерианца и два методистских миссионера были арестованы, подверглись пыткам, а затем их судили и приговорили к каторге за резкие протесты. Рассказывали, что нередко миссионеров, протестовавших против жестокого обращения с индейцами, выволакивали из домов в цепях и увозили.

В защиту Маккоя следует указать на тот факт, что, хотя он был одним из сильнейших защитников переселения, у него хватило смелости выступить с осуждением произвола и насилия, сопровождавшего это переселение. В результате насильственное переселение чероки, несомненно, повредило делу евангелизации индейцев намного больше, чем могло повредить соседство белых.

К счастью, жестокое массовое переселение чероки было исключением, а не нормой. Многие из восточных племен, выживших после нашествия белых, вытеснялись с насиженных мест на Запад - за границы белой цивилизации. Но не без сопротивления. Индейцы отчаянно боролись, смело защищая свою землю, и жертвами в этой борьбе иногда становились миссионеры, которые служили им. История, происшедшая в Вайлатпу, штат Орегон, является тому подтверждением.

Маркус и Нарсиссия Уитман

Приобретение Соединенными Штатами Луизианы и открытие Запада для колонизации проложили дорогу новому поколению миссионеров. Это были смелые мужчины и женщины, ищущие романтики. Вдохновленные вторым Великим пробуждением, они решительно стремились распространять Евангелие. Но они также считали необходимым нести индейцам цивилизацию белого человека. Они действительно не понимали, как возможно проповедовать Евангелие без внесения в индейскую культуру белой цивилизации. Оба этих понятия казались им неразделимыми, что привело к созданию, с ростом темпов захвата американской территории, огромных препятствий для дела благовестия индейцам.

Типичными представителями нового поколения миссионеров стали Маркус и Нарсиссия Уитман (Marcus and Narcissa Whitman). Родившиеся в начале XIX в., они оба еще молодыми людьми испытали духовное пробуждение (Нарсиссия в Нью-Йорке, а Маркус в Массачусетсе). Нарсиссия, дочь судьи Стефана Прентиса (Stephen Prentiss), получила хорошее образование и была очень способной девушкой. Она стремилась заниматься полезным делом и организовала детский

сад, но ее сердце наполняло стремление к миссионерскому служению. Девушка мечтала достичь индейцев на далеком Западе. Миссионерские проповеди преподобного Самьюэла Паркера (Samuel Parker), как и часто повторявшиеся рассказы об индейцах из племени незперке, умоляющих, чтобы кто-нибудь принес им "Книгу жизни", занимали ее мысли. Паркер много путешествовал по восточным штатам в поисках финансирования, призывая добровольцев вступить в ряды Американского совета по зарубежным миссиям, конгрегационалистского миссионерского общества, активно участвовавшего в евангелизации индейцев. Потребность в добровольцах была огромной, но Американский совет не брал одиноких женщин.

Маркус также давно проявлял интерес к миссионерской деятельности. Его учитель в воскресной школе был отцом одного из тех пятерых молодых людей, кто участвовал в "молитвенном собрании в стогу сена", а другой его сын служил на Гавайях миссионером. Маркус мечтал о семинарии, где он мог получить подготовку для миссионерской работы, но семинария была дорогим удовольствием. Получить образование в области медицины казалось намного реальнее, и в возрасте двадцати одного года он начал "работать вместе с доктором". В последующие годы он учился в школе и одновременно получал официальное медицинское образование. Как и на Нар-сиссию, сильное влияние на него оказал преподобный Самьюэл Паркер, направив поток его устремлений в конкретное русло. Уитман обратился в Американский совет одиноким, не обремененным семьей человеком, но не возражал против женитьбы. Он услышал от друзей про Нарсиссию Прентис, которая была не замужем и огорчалась от того, что одиноких женщин считали непригодными для миссионерского служения. С мыслями о женитьбе Маркус посетил Нарсиссию, обсудив с ней вопрос об индейских миссиях. Он собирался съездить на Запад и посмотреть, возможно ли взять в такое путешествие женщину, и если это будет возможно, то он вернется, чтобы жениться на Нарсиссии. Он ушел, ничего не обещав ей. Это не был брак ни по любви, ни по расчету. Скорее, это было деловое соглашение.

После их встречи тридцатидвухлетний Маркус в сопровождении преподобного Паркера отправился на Миссури, чтобы в верховьях реки присоединиться к Американской меховой компании в ее экспедиции на Запад весной 1835 г. Хотя пунктом назначения Уитмана был Орегон, он так и не добрался до него. В конце августа он только пересек перевал в Скалистых горах и повернул обратно, вернувшись домой с караваном торговцев мехом, всего лишь через несколько месяцев после своего отъезда. Хотя Американский совет остался недоволен его внезапным возвращением, Нарсиссия была счастлива. Они поженились в феврале 1836 г и на следующий день отправились в Миссури, чтобы весной присоединиться к очередной экспедиции в Орегон.

Чета Уитманов не была единственными миссионерами Американского совета, направлявшимися той весной в Орегон. С ними ехали Генри и Элайза Спаулдинг (Henry and Eliza Spaul-ding). Хотя Спаулдинг был хорошо подготовленным священником, его личность и характер не вполне подходили для работы в команде, которая намеревалась осуществить свою миссию в Орегоне. Более того, он знал Нарсиссию уже много лет, и ее отказ вступить с ним в брак причинил ему в свое время много страданий, что оставило свой горький след в его душе на многие годы. Ситуация была достаточно сложной, но призыв служить в Орегоне оказался слишком заманчивым и заставил миссионеров отбросить в сторону все соображения личного характера.

Напряженное путешествие и возникшие проблемы во взаимоотношениях друг с другом сделали дорогу достаточно трудной, но в пути были и моменты радости. В отличие от Дейвида Брейнерда, который почти сто лет назад возненавидел "отвратительную" пустыню, Нарсиссия была совершенно очарована ею Она приходила в восторг от неживой красоты Божьего творения, как то трогательно и красочно описывает ее дневник Молодая женщина была влюблена и счастлива, и где-то в пути под ночным небом она забеременела своим первым ребенком

Проделав две тысячи миль мучительной дороги, экспедиция добралась до места назначения, став намного беднее к концу путешествия. Чтобы облегчить ношу, в пути пришлось выбросить многие ценные вещи. "Мы все бросаем по пути", - жаловалась Нарсиссия, приходя к выводу, что "лучше отправляться в путь налегке, - и тогда вы ничего не потеряете" Тот же вывод они сделали и в отношении сопровождавших их коллег К тому времени, когда Уитманы подошли к Орегону, они решили расстаться со Спаулдингами. После пяти месяцев совместного путешествия и ночей в одной палатке их отношения стали настолько напряженными, что вместе работать они уже не могли. Их современники всю вину в основном возложили на Спаулдинга и его ревность к Уитману, хотя и с самим Уитманом, судя по многим рассказам, не всегда можно было легко поладить. Многие племена индейцев просили к себе миссионеров, поэтому их решение работать раздельно оказалось полезным для дела. Уитман обосновался в Вайлатпу, зеленой долине с пышной растительностью, в то время как Спаулдинг устроился в Лапуай, серой и сухой гористой местности. Спаулдинг с завистью смотрел на Вайлатпу, где поселился Уитман, не подозревая, что его местопребывание окажется намного лучше. Миссия Спаулдинга находилась среди индейцев незперке, тепло его принявших и стремившихся побольше узнать о его Боге. Уитман же проповедовал племени кайюс, намного более коварным индейцам, насчитывавшим лишь несколько сот человек, но резко настроенным против прихода к ним белого человека.

В первые месяцы жизни в Орегоне ни Уитман, ни Спаулдинг не имели времени благовествовать индейцам. К величайшему разочарованию миссионеров, преподобный Паркер вернулся на Восток морем, не дождавшись их и не позаботившись оставить письмо с назиданиями. Поэтому новые миссионеры оказались один на один со своими проблемами и, находясь достаточно далеко друг от друга, посвятили все свое время строительству жилища, готовясь к предстоящей зиме. Уитман наскоро построил хижину с крышей из сучьев, обмазанных глиной, а окна и двери завесил одеялами. 10 декабря они с Нарсиссией въехали в новый дом, и Нарсиссия немедленно принялась за его обустройство. Вайлатпу в ту зиму было уединенным и пустынным местом, но весна принесла надежду. 14 марта 1837 г., накануне своего двадцать девятого дня рождения, Нарсиссия родила дочку, Элис Клариссу. Первое лето в Орегоне было отдано строительству жилищ и заборов, посадке и сбору урожая. Нашлось немного времени для медицинской работы, изучения языка и благовестил. В отличие от католических миссионеров, которые жили просто и незамысловато, подчас следуя за кочевыми индейцами, протестантские миссионеры строили целые поселения, а в некоторых случаях основывали огромные фермерские хозяйства. Молодые миссионеры поставили перед собой очень большие задачи, и иногда им казалось, что они не справятся. Им недоставало дополнительной рабочей силы и финансовой помощи, и они излили свои чувства в длинном письме, полном отчаяния, в Американский совет. Но еще до получения письма Американским советом, осенью 1838 г. к ним прибыли три миссионерские пары, что привело к возникновению новых конфликтов. По словам одного биографа, "казалось, что помощники принесли не облегчение, а только разногласия". Вместо совместных молитв и дружного общения, собрания этих миссионеров были полны шумных и резких споров. Одна из жен описала одну из возникших ссор: "Она стала такой ожесточенной, что я вынуждена была уйти... Можно заболеть, увидев, что творится в миссии".

Бывали и периоды единения, возникающие после каких-то горестных событий. Так было, например, летом 1839 г. Сострадание коллег и общая беда залечили раны горьких обид, нанесенных друг другу, когда Уитманы перенесли острую боль утраты. Это произошло июньским днем в Вайлатпу. То была суббота - день отдыха после трудов недели. Маркус и Нарсиссия увлеченно читали, а маленькая Элис играла поблизости. Когда они вдруг поняли, что рядом ее нет, было уже слишком поздно. Двухлетняя малышка отошла недалеко от дома и утонула в потоке ручья. Спаулдинги приехали немедленно, чтобы разделить горе первых похорон в семье миссионеров Орегона. Годом позже с Востока пришла посылка с маленькими туфельками и платьями, которые Нарсиссия просила у своей матери. Более слабая женщина не перенесла бы этого; но вера Нарсиссии помогла ей вынести и эту боль. На то была Божья воля, и она с твердой решимостью приняла ее. Хотя она видела маленькую могилку каждый раз, как только выходила за порог своего дома, она знала, что маленькая Элис передана на попечение Божье: "Мои мысли редко искали ее там, в этой могилке".

Шло время. Нужно было работать, и горю не позволили остановить жизнь. Время Уитманов уходило не только на медицинское обслуживание индейцев. Они стали фермерами - и процветающими фермерами. Уже через шесть лет их "поместье" в Вайлатпу состояло из большого беленого саманного дома для миссии, дома для гостей, мукомольной мельницы, кузницы - и все это было окружено хорошо ухоженными полями. Доктор Уитман был не единственным протестантским миссионером в Орегоне, кто соблазнился плодородием почвы. Джейсон Ли (Jason Lee), миссионер-методист, также пал жертвой материализма и посвятил свое время политике, иммиграционным вопросам и земельному бизнесу. Такой образ жизни явно не одобрялся Методистским советом, обвинившим его в потребительском интересе к мирским делам.

Материализм Уитмана не был настолько очевидным, но последствия оказались намного серьезнее. Вайлатпу стал принимающей станцией для новых миссионеров и других иммигрантов, работала школа для индейцев и белых детей. По этой причине Уитману пришлось выращивать много больше урожая, чем требовалось для удовлетворения собственных нужд, и скоро Вайлатпу напоминал иммиграционный гостиничный комплекс более, чем миссионерский поселок. Уитман начал продавать товар иммигрантам, проезжавшим мимо его поселения, и его часто обвиняли в завышении цен и в том, что он пользуется трудными обстоятельствами (хотя эти же обвинения сыпались бы в адрес любого, кто продавал иммигрантам). Американский совет, до которого дошли слухи о делах в миссии, укорял Уитмана за сверхобмирщение, но их письма шли долго, и они не знали о действительных обстоятельствах, в которых приходилось работать миссионеру. Но еще большему осуждению миссионер подвергался со стороны индейцев племени кайюс, которым Уитман приехал служить. Хотя он работал среди них, не жалея себя, как священник и как доктор, индейцы отвергали его благоденствие, а вместе с ним и всех белых иммигрантов, которых, как они думали, он привлекал на их землю. Между Уитманом и кайюсами существовали очень натянутые отношения, но Уитман не чувствовал страха ни за себя, ни за миссию.

Иначе складывались обстоятельства в служении Генри Спаулдинга. У него было меньше времени для погони за мирскими удовольствиями. Он с головой ушел в миссионерскую деятельность. Он основал церковь среди незперке, а Элайза руководила работой школы для индейских детей и делала раскрашенные от руки книги, переводила на их язык церковные гимны. Используя свой большой художественный талант, она рисовала множество ярко раскрашенных картинок, утверждающих библейские истины. (Она слышала, как знаменитая "Католическая лестница" отца Франсуа Блан-ше [Fransois Blanchet], иллюстрирующая библейскую историю, заинтриговала индейцев, и решила не отставать в изготовлении наглядных пособий.) Спаулдинга также столкнулись с противодействием, но их миссионерский труд все же приносил им урожай обращенных душ.

К 1844 г., менее чем через восемь лет служения в Орегоне, миссионерская деятельность Уитманов практически закончилась. Нарсиссия давно потеряла интерес и рвение к работе среди индейцев. Она была мрачной и подавленной. Все ее время уходило на то, чтобы накормить и обустроить иммигрантов и свою приемную семью, включавшую семь детей четы Сагеров, которые умерли в путешествии с Востока. Маркус также занимался нуждами белых иммигрантов. Он продолжал удовлетворять физические нужды индейцев, но был разочарован отсутствием их интереса к духовным ценностям. Как и множество других миссионеров в истории миссионерского движения, Уитман не мог отделить вопросы спасения от проблем цивилизации. Если индейцы отвергали цивилизацию белого человека, включая этику его работы, как они могли спастись?

Время шло. Несмотря на многократные предупреждения, Уитман не осознавал полностью коварного характера кайюсов. Для индейцев этого племени наступили тяжелые времена. Их поселения были опустошены чумой. За два месяца почти половина племени, насчитывавшего четыреста человек, умерли мучительной смертью. Хотя Уитман старался помочь чем только возможно, ситуация становилась все хуже, и среди индейцев возникло подозрение, что он намеренно отравляет их своим лекарством.

Конец Ваилатпу наступил неожиданно. Это произошло мрачным ноябрьским днем 1847 г. Два индейца, один из которых пришел отомстить по личным мотивам, возникли внезапно на пороге дома миссии. Другие оставались снаружи. Началась резня. Это не было массовым восстанием с толпами диких индейцев, вдруг поднявших руку на беззащитный поселок. В миссии жили семьдесят два человека, в том числе более десятка мужчин, а убийцами были индейцы, которых Уитманы хорошо знали. Вытащив томагавки из-под одеяний, накинутых на плечи, индейцы принялись убивать, начав с доктора Уитмана. Когда этот кошмар закончился, четырнадцать человек были мертвы. За исключением Нарсиссии, в живых оставили всех женщин и детей, но их взяли в плен, из ужаса которого они смогли освободиться только через полтора месяца.

Новости о резне в Ваилатпу и убийстве Уитманов распространились очень быстро. В Ваилатпу послали войска, а миссионерам, находившимся в тех районах, было приказано выехать. Весной 1850 г. пятеро кайюсов, ответственных за организацию убийства, были приведены в суд и приговорены к смерти; 3 июня весь Орегон, казалось, собрался посмотреть на повешение.

Только в 1871 г., через двадцать четыре года после того, как Спаулдинга отозвали, он вернулся в Лапуай без Элайзы, которая давно умерла. Там он явился свидетелем пробуждения среди незперке и индейцев Spokane и утверждал, что крестил более тысячи человек (хотя коллеги подозревали, что он крестил некоторых индейцев дважды, чтобы увеличить счет). После трех лет служения Спаулдинг умер среди индейцев, которых он так любил. Таким образом завершилась трудная и противоречивая эра протестантских миссий в Орегоне. Работу в Лапуайе продолжили две одинокие сестры, Кейт и Сью Макбет (Kate and Sue McBeth). Была организована школа по подготовке индейских проповедников, и незперке, возможно, более чем какое-либо другое индейское племя, стали активно евангелизировать индейцев.

В XIX в. миссионерская работа среди индейцев пошла на убыль. Упор делался теперь на экзотических чужих странах, где местное население не могло вмешиваться в прогресс американского общества. Многие ученые сходятся во мнении, что индейский евангелизм в целом не был историей успеха, и основной причиной этого является напряженный конфликт между двумя культурами за обладание землей. Но, может быть, повлияло еще и глубоко укоренившееся убеждение белой Америки в том, что индейцы являлись существами низшей расы и что их культура не стоила спасения.

Часть II. Великий век

Распространение протестантизма в течение трех веков после Реформации хотя и было достаточно заметным, однако мало указывало на то, что произошло в XIX в. В 1800 г., согласно Стефану Нейлу, "не было никакой уверенности в том, что христианство одержит победу, превратившись в универсальную религию". Некоторым христианство могло показаться несколько большим, чем религия только для белых, нещадно критикуемая и захлестнутая волной западного рационализма. Но могла ли изменить мир глубокая мощь евангельского пробуждения XVIII в.? Способно ли христианство выжить в современном мире? Девятнадцатый век решал многое; и вместо того чтобы пасть под натиском рационализма, христианство продолжало вновь укрепляться евангельским рвением, которое вскоре проникло на все континенты. Воистину, то был Великий век распространения христианства во всем мире.

Ряд факторов также способствовал восприимчивости XIX в. к протестантскому миссионерскому движению, охватившему весь мир. Век Просвещения и рационализм XVIII столетия сменились новым веком Романтизма. Наступило время отвергнуть чрезмерное упование на рассудок и больше полагаться на чувства и воображение. Пришла пора внедрять теорию в практику. Движение реформ возникло в новых промышленных нациях. Церкви и христианские организации достигали невиданного размаха в деле благовествования благодаря труду многочисленных добровольцев.

Изменения в религиозном окружении мира, несомненно, внесли свой вклад в быстрое распространение христианства в XIX в. Это был период упадка нехристианских религий. "Индуизм, буддизм и магометанство находились в относительно статическом состоянии в XIX в.", - как заметил Мартин Марти (Martin Marty), - и "христиане чувствовали, что они могут заполнить образовавшийся вакуум". Католицизм также находился в упадке во многих странах мира. Французский рационализм XVII и XVIII вв. собрал свой урожай с церквей, и Французская революция эффективным образом оборвала экономические связи, питавшие денежные фонды римско-католических миссий. Римский католицизм стал свидетелем многих перемен, особенно в Латинской Америке. Национальные движения развивающихся стран рассматривали католическую церковь как "последний оплот отжившего режима угнетения".

Протестантизм, с другой стороны, процветал. Девятнадцатый век был "эрой протестантизма" и, конкретнее, эрой, где доминировал евангельский протестантизм. На Британских островах евангельские христиане оказывали мощное влияние на представителей самых высоких правительственных кругов и торговли, а в американских церквах численность прихожан возросла с десяти до сорока процентов населения за одно только столетие. Быстро развивались деноминации, а движение по организации воскресных школ как в Британии, так и в Америке росло с огромной скоростью.

В политическом отношении XIX в. также явился свидетелем огромных изменений. Несмотря на то что в Европе происходили революции и социальные преобразования, а в Америке шла кровавая гражданская война, это было время относительного мира на земле. Западные государства, благодаря научно-техническому прогрессу, быстро становились мировыми державами, и многие неразвитые в промышленном отношении страны смотрели с завистью и восхищением на их богатства и престиж. В политическом отношении это был также век обмирщения. "Начиная с эры Константина и христианизации Римской империи до последних дней XVIII в., - пишет Мартин Марти, - люди на Западе считали... что религия должна устанавливаться законом и утверждаться властной рукой законного правительства". Но к XIX в. это перестало быть истиной. Люди сами начали решать вопросы собственного духовного положения и осознавать свою ответственность в благовествовании другим.

Евангельское пробуждение XVIII в., начавшись в Англии с Уайтфилда и Уэсли, сыграло важную роль в возникновении у христианских лидеров и простых людей чувства ответственности за евангелизацию всего мира. "Государство больше не несло ответственности, - по словам Гарольда Кука (Harold Cook), - ни в каком смысле за пропаганду христианской веры". благовестие стало задачей церкви и ее лидеров. Эта вновь открытая истина дала начало современному миссионерскому движению, представителями которого были Уильям Кэри в Англии и Самьюэл Миллз в Соединенных Штатах.

Но веры было недостаточно. Требовался двигатель, чтобы запустить веру в действие, и этим двигателем оказалось миссионерское общество. Добровольное миссионерское общество, в каких-то случаях независимое, а иногда ориентированное на определенные деноминации, преобразило христианские миссии, открыв дорогу для экуменистического движения и вовлечения людей в миссионерскую работу. "Никогда раньше, - писал Латуретт, - христианство или какая-либо другая религия не объединяла такого количества людей, посвятивших все время пропаганде своей веры. Никогда раньше сотни тысяч человек не вносили добровольные пожертвования из своих собственных средств, чтобы помочь распространению христианства или другой религии". Самым первым из такого рода новых обществ стало Баптистское миссионерское общество (1792), вслед за которым было основано Лондонское миссионерское общество (1795) и Церковное миссионерское общество (1799). В континентальной Европе возникли Нидерландское миссионерское общество (1797) и Базельское общество (1815), а в Соединенных Штатах - Американский совет по зарубежным миссиям (1810) и Американский баптистский миссионерский совет (1814). С течением времени возникали новые общества, ибо это был, как указывает Нейл, "Великий век обществ".

Для распространения Евангелия по всему миру важное значение приобретали евангелическое пробуждение и новые миссионерские общества, но без определенных светских тенденций успех зарубежных миссий был бы в значительной степени ограниченным. И колониализм, и индустриализация долгое время влияли на распространение христианства. Промышленная революция дала Европе новые силы, а с ними появилось стремление к завоеваниям. Колониализм и империализм становились элементами правительственной политики и значительно влияли на миссионерскую политику. "Торговые и колониальные планы привели далекие друг от друга земли к новым контактам, - по словам Р. X. Гловера (R. H. Glover). - Крупные Ост-Индские компании, как голландские, так и английские, не думая об этом и не желая того, и это правда, проложили дорогу для миссионеров, сделав путешествие и проживание в восточных странах более удобным и безопасным".

Тесная связь между колониализмом и миссионерским движением дала повод историкам обвинить миссионеров в том, что они просто "шли за национальным флагом" в качестве орудия империализма. Этот вопрос в течение долгого времени был темой жарких дискуссий историков. Часто миссионеры действительно "шли за флагом" и помогали осуществлению колониальных и империалистических планов. Другие опережали флаг, но даже тогда во многих случаях проводили политику поддержки колониализма. Ливингстон, среди прочих, способствовал развитию европейской торговли и основанию поселений в Африке, и миссионеры повсюду приветствовали любые привилегии, которые могла даровать им империалистическая политика. Протестантские миссионеры твердо стояли на позиции управления колонизированных стран протестантским правительством, страшась прихода к власти католического правительства, и наоборот. Однако к 1900 г. большая часть миссионеров уже не работала на колониальных территориях, руководимых правительствами их родных стран.

Несмотря на такие, иногда вполне теплые, взаимоотношения между миссионерами и империалистическими кругами, обе группы гораздо чаще были далеко не в ладах между собой. Коммерческие компании нередко стояли на пути миссионеров, а миссионеры, за редким исключением, открыто осуждали образ жизни торговцев и колонистов. Их сообщество не могло быть гармоничным. "Взаимоотношения между миссиями и колониальной экспансией весьма сложные, - пишет А. Ф. Уоллс (A. F. Walls), - но ясно одно: если миссии ассоциируются с ростом империализма, то они равно должны ассоциироваться с факторами, ведущими к его же разрушению". Таким же образом они ассоциируются с социальным прогрессом в малоразвитых странах. "Усилия протестантских миссий в этот период, - пишет Ральф Уинтер, - во всем мире проложили дорогу для развития демократического аппарата правительства, для организации школ, больниц, университетов и политического основания новой нации".

Но каким бы ценным ни являлся социальный прогресс, он не был бы завершенным без введения западной культуры, сопровождавшегося в некоторых случаях почти полным разрушением национальных традиций и обычаев. По всем континентам и в островной мир миссионеры несли с собой новую, неизвестную там культуру. Многие аспекты западной культуры были усвоены местным населением в других странах, и почти всегда миссионеры поддерживали такие явления, как грамотность, борьба за освобождение от рабства и страха перед представителями высших социальных кругов.

Великий век
Индия и Центральная Азия
(1793) Уильям Кэри прибывает в Индию
(1812) Первые американские миссионеры отплывают на служение
(1819) Основание колледжа в Серампуре
(1824) Джадсон в тюрьме
(1830) Александр Дафф прибывает в Индию
(1834) Смерть Кэри
(1836) Джон Скаддер начинает работу в Мадрасе
(1845) Отпуск Джадсона в США"
(1850) Смерть Джадсона
(1870) Доктор Клара Суейн прибывает в Индию
(1878) Массовое крещение Джона Клоу
(1896) Эми Кармайкл начинает свое служение
Черная Африка
(1799) Вандеркемп прибывает в Кейптаун
(1816) Моффат начинает свое миссионерское служение
(1825) Моффат устраивается в Курумане
(1841) Ливингстон прибывает в Африку
(1844) Крапф прибывает в Кению
(1852) Ливингстон начинает свое путешествие через Африку
(1864) Кроутер посвящен в епископы
(1873) Смерть Ливингстона
(1874) Стэнли начинает свое 999-дневное путешествие
(1875) Гренфелл прибывает в Конго
(1876) Макей прибывает в Уганду
(1890) Епископ Такер прибывает в Уганду
(1892) Мэри Слессор назначена британским вице-консулом
(1896) Смерть Питера Камерона Скотта
Дальний Восток
(1807) Моррисон прибывает в Кантон
(1814) Моррисон крестит первого обращенного
(1840) Гутцлафф начинает служение на китайском побережье
(1842) Нанкинское соглашение
(1854) Тейлор прибывает в Шанхай
(1859) Протестантские миссионеры прибывают в Японию
(1865) Первый протестантский миссионер прибывает в Корею
(1867) Смерть Грейси Тейлор
(1868) Инцидент в Янчжоу
(1870) Смерть Марии Тейлор
(1873) Лотти Мун прибывает в Китай
(1877) Дженни Тейлор возвращается в Китай одна
(1885) Семерка из Кембриджа" отплывает в Китай
(1888) Гофорты отплывают в Китай
(1900) Боксерское восстание
Острова Тихого океана
(1796) Даффот плывет на юг Тихого океана
(1817) Уильяме прибывает на острова южных морей
(1819) Крещение Помаре
(1820) Начинается миссия на Гавайях
(1837) Коун начинает пробуждение на Гавайях
(1838) Библия опубликована на Таити
(1839) Мученичество Уильямса
(1848) Гедди прибывает в Анейтьюм
(1855) Патсон отплывает в южные моря
(1858) Патон прибывает на Танну
(1866) Чалмерс отплывает в южные моря
(1871) Мученичество Патсона
(1873) Отец Дамьен прибывает на Молокай
(1882) Флоренс Янг начинает служение в Фэримиде
(1901) Мученичество Чалмерса
Европа и Северная Америка
(1795) Основание Лондонского миссионерского общества
(1799) Основание Церковного миссионерского общества
(1810) Основание Американского совета по зарубежным миссиям
(1835) Уитман уезжает в Орегон
(1837) Переселение чероки
(1847) Резня в Вайлатпу
(1865) Основание Китайской внутренней миссии
(1886) Зарождение Студенческого добровольческого движения
(1887) Основание Христианско-миссионерского союза
(1890) Основание миссии "Евангельский союз"
(1890) Основание Центральной американской миссии
(1892) Гренфелл прибывает в Лабрадор
(1893) Основание Суданской внутренней миссии
(1895) Основание Американской внутренней миссии

Также верно то, что внутри коммерческих и колониальных кругов "миссионеры XIX в. в какой-то степени подчинились колониальному комплексу, - пишет Нейл. - Только западный человек был человеком в полном смысле этого слова; он был мудрым и добрым, а члены других рас могли стать такими только при условии, что они также менялись на западный манер, могли проявлять эту мудрость и доброту. Но западный человек был лидером и остался таковым на долгое время, возможно, навсегда"".

Быть может, они имели много недостатков, но именно миссионеры XIX в. - крошечная группа людей по сравнению с другими силами, влиявшими на незападный мир, - в относительно короткое время превратили то, что казалось упаднической религией только для белых, в самую многочисленную и самую динамичную религиозную веру в мире. Это были обыкновенные люди, ставшие героями, чья преданность и смелость вдохновила следующие поколения. Это был век, когда маленькие дети мечтали об истинном величии - о том, чтобы стать Кэри, Ливингстоном, Джадсоном, Патоном, Слессором или Хадсоном Тейлором.

Глава 5. Юг Центральной Азии: против древних верований

Юг Центральной Азии. Сколько иронии кроется в том, что эта земля стала сценой для первых главных продвижений протестантских зарубежных миссий. Именно здесь, на субконтиненте Индии, родились самые древние и самые сложные религии, религии, которые пронизывают многие слои общества. Неудивительно, что многолюдные толпы людей, пробивающие себе дорогу в тесных проходах на рынках, смотрели с презрением на тех, кто пришел дать им новую религию. Что могла предложить им "западная" религия такого, чего не могли дать индуизм, буддизм, ислам, сикхизм или джайнизм? И какая привлекательность могла быть в христианском догматическом мышлении? Индус со своими тысячами богов гордился их терпимостью и смотрел свысока на исключительные требования христианства.

Но христианство, как показал Уильям Кэри и его последователи, могло предложить народам Центральной Азии все. Даже не говоря о свободном даре спасения и вечной жизни, только христианство предлагало людям освобождение от сковывающих уз древней кастовой системы и бесконечного процесса реинкарнаций, пленниками которых они являлись. Только христианство протянуло руки к "неприкасаемым" и предложило им надежду здесь и сейчас. Только христианство в стремлении бескорыстной любви возвысить людей готово было пожертвовать своими молодыми людьми, обрекая их на жизнь в окружении опасностей тропического юга Центральной Азии.

Жертвы, принесенные Уильямом Кэри, Адонирамом Джадсоном и другими, кто трудился в Индии и других частях Центральной Азии, неисчислимы. Жестокий климат был неумолим, и тропическая лихорадка унесла много жизней. И Кэри, и Джадсон похоронили по две жены и своих маленьких детей, но даже такие жертвы не заставили их отказаться от привилегии нести христианство в эту часть земли. Работа первых зарубежных миссионеров была предназначена не для духовных карликов, и первопроходцы никогда не рассчитывали на идеальный климат и доброжелательное отношение местного населения. Но они тяжело переживали совершенно оскорбительное отношение к себе и к своей вере и напряженное противостояние со стороны собственных сограждан (Ост-Индская компания, в частности), чинивших всевозможные препятствия пропаганде Евангелия, хотя служащие компании были убеждены, что находятся под защитой христианской веры.

Несмотря на многочисленные барьеры, христианство распространялось в Индии и повсюду на юге Центральной Азии и, благодаря влиянию Уильяма Кэри, провозгласившего Великий век зарубежных миссий, евангелизация мира стала рассматриваться как главная обязанность христианской церкви. Однако юг Центральной Азии никогда не был плодородной почвой для распространения христианства, и сейчас в этом регионе только крошечное меньшинство (менее трех процентов) населения исповедует христианскую веру.

Хотя Кэри считают великим миссионером-первопроходцем в Индии, он не был первым. За века до него там служил Франциск Ксаверин (см. гл. 2) и другие римско-католические миссионеры; а за девяносто лет до него туда приехали при поддержке датско-галльской миссии Бартоломей Цигенбальг и Генрих Плютшау, лютеранские миссионеры. Цигенбальг и Плютшау, работавшие у южной оконечности Индии в Транкебаре, столкнулись с большими препятствиями, чинимыми коммерческой оппозицией датской Ост-Индской компании. И все же они добились очевидных успехов и были свидетелями многих обращений за годы своего служения. Через шесть лет Плютшау вернулся домой по причине слабого здоровья, а Цигенбальг остался пастырем церкви и перевел весь Новый Завет и большую часть Ветхого Завета на один из множества индийских языков. Он умер в 1719г., прослужив в Индии четырнадцать лет.

Перевод Цигенбальга завершил другой датско-галльский миссионер, который, в свою очередь, повлиял на Кристиана Фридриха Шварца и побудил его отправиться в Индию миссионером. Шварц прибыл в эту страну в 1750 г. и верно служил там в течение сорока восьми лет. Он умер в 1798 г., через четыре года после того, как Кэри начал свое служение более чем в тысяче миль к северу от него.

Уильям Кэри

Уильям Кэри, бедный сапожник, казался когда-то сомнительным кандидатом на роль героя. И все же именно его назвали "отцом современных миссий". Более чем какая-либо другая личность в современной истории, он возбуждал воображение христианского мира, показав на собственном смиренном примере, что можно и что должно сделать, чтобы привести потерянный мир к Христу. Хотя этот человек прошел через многие тяжкие испытания за сорок один год миссионерской работы, он всегда демонстрировал выносливость и твердую решимость преуспеть в своем деле. В чем заключался секрет его успеха? "Я умею работать. Я умею выстоять перед любыми трудностями. Тем, чего я достиг, я обязан этим своим качествам". Жизнь Кэри убедительным образом иллюстрирует неограниченные возможности самого обыкновенного человека. Без всякого сомнения, он прожил бы самую заурядную и серую жизнь, если бы не его безграничная преданность Богу.

Кэри родился в 1761 г. около Нортгемптона в Англии. Его отец был ткачом-надомником, работавшим на станке в собственной квартире. Для семей типа Кэри нищета казалась обычным явлением, и жизнь его была простой и незатейливой. Промышленная революция только начала вытеснять мелких производителей, заменяя их предприятия на огромные цеха и шумные ткацкие фабрики. Детство Кэри было обычным, если не учитывать постоянных проблем, связанных с аллергией, что помешало ему претворить в жизнь свою мечту работать садовником. В возрасте шестнадцати лет он стал подмастерьем сапожника и занимался этим ремеслом до двадцати восьми лет. Он был обращен еще подростком и вскоре после этого начал активно работать в группе баптистских раскольников, посвятив свое свободное время изучению Библии и служению в церкви на правах мирянина.

В 1781 г., не достигнув двадцатилетия, Кэри женился на золовке своего хозяина. Дороти была старше его более чем на пять лет и, как многие женщины этого круга в XVIII в., была неграмотна. С самого начала это был неравный брак, и со временем, когда горизонты Кэри расширились, пропасть, разделявшая их, выросла еще больше. Первые годы их брака оказались трудными и голодными. На какое-то время Кэри взял на себя ответственность не только за материальное обеспечение своей жены и быстро растущей семьи, но и заботы о семье покойного мастера в лице его вдовы и четверых детей.

Несмотря на финансовые затруднения, Кэри не бросил учебу и не отказался от чтения проповедей. В 1785 г. он принял приглашение стать пастором крошечной баптистской церкви, где служил до тех пор, пока его не призвали в большую церковь в Лестере, хотя даже здесь он продолжал нуждаться в дополнительных заработках, чтобы прокормить семью. В эти годы стала оформляться его философия миссионерской деятельности, впервые возникшая после прочтения "Путешествий капитана Кука" ("Captain Cook's Voyages"). Он неторопливо развивал библейскую концепцию по этому вопросу и пришел к убеждению, что зарубежные миссии являются главной сферой ответственности церкви. Его идеи оказались почти революционными. Многие, если не большинство церковников XVIII в., верили в то, что Великое поручение было дано только апостолам, а потому обращение "язычников" не считали своей заботой, особенно если оно не имело связи с колониальной политикой. Когда Кэри высказал свои идеи группе священников, один из них ответил: "Молодой человек, сядьте. Когда Богу угодно будет обратить язычников, Он сделает это без вашей или моей помощи". Но Кэри не стал молчать. Весной 1792 г. он опубликовал книгу на восьмидесяти семи страницах, которая имела непреходящее значение и заняла место наряду с девяноста пятью тезисами Лютера по силе своего влияния на христианскую историю.

Его книга "An Enquirey Into the Obligation of Christians to Use Means for the Conversion of the Heathens" ("Исследование вопроса обязательств христиан по использованию средств для обращения язычников" - и это сокращенный вариант названия) очень толково доказала необходимость зарубежных миссий, обезоружив аргументацию, преувеличивавшую непрактичность и бессмысленность посылки миссионеров в далекие земли. После публикации книги Кэри обратился к группе священников на собрании Баптистской ассоциации в Ноттингеме, где процитировал аудитории отрывок из Ис. 54:2,3 и произнес теперь уже известное изречение: "Ждите великого от Бога; пытайтесь делать великое для Бога". На следующий день, в основном благодаря его влиянию, священники решили организовать новый Совет по делам миссий, ставший известным как Баптистское миссионерское общество. Это решение далось не легко. Большинство священников Ассоциации жили, как Кэри, на скудные средства, и вовлечение их в зарубежные миссии означало огромные финансовые потери как для них, так и для их приходов.

Эндрю Фуллер, самый выдающийся священник, поддержавший новое общество, стал его первым секретарем, а первым миссионером оказался Джон Томас, баптист-мирянин, поехавший в Индию как врач Королевского флота и оставшийся там после окончания срока службы для работы в качестве евангелиста и врача-миссионера на своем довольствии. Кэри немедленно предложил себя новому обществу как "подходящего спутника" Томасу и с радостью был принят на службу.

Хотя Кэри давно проявлял острый интерес к миссиям, его решение предложить свою кандидатуру для служения за рубежом было торопливым и необдуманным. Можно было не обращать внимания на то, что церковь тяжело переживала утрату своего пастора и что его отец посчитал сына сумасшедшим, но реакция жены на принятое решение должна была остудить его. Дороти, имея троих детей и ожидая четвертого, яростно воспротивилась перспективе покинуть дом и отправиться в пятимесячное путешествие, полное непредвиденных обстоятельств (осложненное тем, что Франция недавно объявила войну Англии), чтобы провести остаток жизни в ужасающем тропическом климате Индии. Другие женщины с готовностью шли на такие жертвы и еще тысячи пойдут на них в будущем, но Дороти была не из их числа. Если и есть "мать современных миссий", то это наверняка не она. Она решительно отказалась ехать.

Если Дороти думала, что ее отказ сопровождать мужа может что-то изменить в его настроении, то она ошибалась. Кэри, хоть и расстроенный ее решением, собрался ехать без нее. Он продолжал готовиться к отъезду сам и оформлял проезд для Феликса, своего восьмилетнего сына. В марте 1793 г., после нескольких месяцев подготовки, Кэри и Томас были приняты Обществом; в следующем месяце они вместе с Феликсом, женой и дочерью Томаса погрузились на Темзе на корабль, который плыл до Индии. Но путешествие в Индию внезапно завершилось в Портсмуте, Англия. Денежные проблемы (неоплаченные долги Томаса и его неудовлетворенные кредиторы), а также неудавшаяся попытка получить разрешение на выезд не позволили им двигаться дальше.

Отсрочка стала большим разочарованием для миссионеров, но она привела к удивительным переменам в их планах. Дороти, родив ребенка за три недели до того, нехотя согласилась присоединиться к группе миссионеров с малышами, уговорив Китти, свою сестру, ехать с ними. Достать деньги на дополнительные билеты было трудно, но 13 июня 1793 г. они все же сели на датский корабль и отплыли в Индию. Долгое и опасное путешествие вокруг мыса Доброй Надежды прошло не совсем гладко, но 19 ноября они благополучно добрались до Индии.

Время их прибытия не было удачным для начала миссионерской работы. Ост-Индская компания держала всю страну под контролем, и ее враждебное отношение к миссионерам вскоре проявилось со всей отчетливостью. Компания боялась всего, что могло помешать ее выгодным коммерческим предприятиям, и Кэри быстро понял, что их не ждали. Боясь депортации, он с семьей двинулся вглубь страны. Здесь, в окружении малярийных болот, семья Кэри жила в ужасающих условиях. Дороти и двое старших детей серьезно заболели, и забота о семье требовала от Кэри постоянного внимания. Его идеалистические мечты о миссионерской работе быстро угасали. Также его угнетало то, что его жена и Китти "постоянно протестовали" и резко враждебно отзывались о семье Томаса, жившей в довольстве в Калькутте. Через несколько месяцев их плачевное положение стало много лучше, благодаря доброте и щедрости мистера Шорта, чиновника Ост-Индской компании, который, хотя и не был верующим, сочувствовал им и приютил их у себя дома на неограниченное время. Однако Кэри вскоре перевез семью в Мальду, почти в трехстах милях на север, где ему удалось получить должность мастера на фабрике, производившей индиго.

Годы, проведенные в Мальде, были трудными. Хотя Кэри не тяготился своим новым положением и нашел, что фабрика стала своеобразной языковой школой и неограниченным полем для благовествования, семейные неурядицы продолжались Китти, вышедшая замуж за мистера Шорта, больше с ними не жила, а здоровье Дороти и состояние ее психики быстро ухудшались. Затем последовала трагическая смерть маленького, с сияющими глазами, сына Питера, которому в 1794 г. исполнилось пять лет, и это стало последней каплей. Дороти уже никогда не восстановила полностью своего психического здоровья. Ситуация была трагической, и видевшие Дороти описывали ее как "совершенно душевнобольную".

Несмотря на травмирующую семейную ситуацию и долгие часы работы на фабрике, Кэри не забыл цели своего приезда в Индию. Каждый день он по нескольку часов проводил за переводом Библии, проповедовал и участвовал в открытии школ. К концу 1795 г. в Мальде была организована баптистская церковь. Это стало началом, хотя постоянных членов церкви насчитывалось всего лишь четыре человека и они были англичанами. Однако службы привлекали большие толпы бенгальцев, и Кэри мог с уверенностью сказать, что "имя Иисуса Христа здесь больше не является незнакомым". Но реальных плодов его труда не было. Почти через семь лет жизни в Бенга-лии Кэри не мог похвалиться ни одним обращенным индийцем.

Несмотря на отсутствие внешнего успеха, Кэри был удовлетворен миссионерской работой в Мальде и с большим огорчением покинул ее в 1800 г. Из Англии прибыли новые миссионеры и, чтобы избежать постоянных стычек с Ост-Индской компанией, они поселились недалеко от Калькутты на датской территории Серампура. Требовалась помощь Кэри в организации новой миссии, чтобы обустроить свежее пополнение, поэтому он с семьей неохотно уехал из Мальды.

Серампур вскоре стал центром активного баптистского миссионерства в Индии, и именно здесь Кэри провел оставшиеся тридцать четыре года жизни. Кэри и его коллеги, Джошуа

Маршман и Уильям Уорд (Joshua Marsh-man and William Ward), известные как серампурская тройка, стали одной из самых знаменитых миссионерских команд в истории. В миссионерском поселке, где проживали с десяток миссионеров с девятью детьми, царила семейная атмосфера. Миссионеры жили дружно, и все у них было в общем владении, как в ранней церкви, описанной в Книге Деяний. По вечерам в воскресенье они сходились, чтобы молиться об избавлении от горечи и обид, всегда "торжественно обещая любить друг друга". Ответственность распределялась в зависимости от способностей, и работа шла гладко и споро.

Великий успех серампурской тройки в индийской миссии в первые годы ее существования в большей степени можно отнести за счет Кэри и его ангельского характера. Его собственная готовность жертвовать материальными богатствами и идти дальше исполнения долга всегда являли собой постоянный пример для остальных. Более того, он обладал сверхъестественной способностью не замечать прегрешений других людей. Даже о Томасе, который неподобающим образом тратил деньги миссии, а потому приводил всех в замешательство своими безрассудными долгами, Кэри мог сказать: "Я люблю его, и мы живем в величайшей гармонии". Говоря о своих коллегах, Кэри писал: "Брат Уорд именно тот человек, который нам нужен... Он отдает работе всю свою душу. Трудиться рядом с ним большое удовольствие... Брат Маршман - чудо прилежности и благоразумия, как и его жена..."

Серампур являлся примером гармоничного миссионерского сотрудничества, и результаты их трудов впечатляли. Работали школы, было организовано печатное дело, но что важнее всего, постоянно шла переводческая работа. Во время пребывания в Серампуре Кэри сделал три перевода всей Библии (бенгальский язык, санскрит и язык маратхи), помогал в переводе Библии на другие языки, перевел Новый Завет и части Писаний на еще большее количество языков и диалектов. К сожалению, качество его переводов не всегда соответствовало количеству переведенного. Эндрю Фуллер, секретарь миссионерского Совета, всегда ругал его за плохую орфографию и прочие ошибки в тех рукописях, что он отсылал в Англию для печати: "Я не знаю ни одного человека с такими обширными познаниями в других языках, как вы, пишущего по-английски так плохо... Вы комкаете полдюжины фраз в одну... Если ваш бенгальский Новый Завет будет таким же образом оформлен, я стану бояться за его судьбу..." Страхи Фуллера оказались вполне обоснованными. Кэри, к своему горькому разочарованию, обнаружил, что часть его работ непонятна. Но неутомимый переводчик не сдался. Он вернулся к своему столу и полностью переделывал перевод до тех пор, пока не удостоверился, что его можно понять.

Проповедь Евангелия также была важной частью работы в Серампуре, и через год после основания миссии они радовались своему первому обращенному. В последующие годы обращенных стало много больше, но в целом евангелизация проходила медленно. К 1818 г., после двадцати пяти лет работы баптистской миссии в Индии, шестьсот обращенных получили крещение, а несколько тысяч человек посещали богослужения и занятия по изучению Писаний.

Несмотря на чрезмерную занятость переводческой и проповеднической работой, Кэри всегда старался сделать как можно больше. Одним из его величайших достижений было основание колледжа для подготовки местных проповедников в Серампуре в 1819 г. В первый год набрали тридцать семь индийских студентов, более половины из которых являлись христианами. Были достигнуты большие успехи и в светском образовании. Вскоре после приезда Кэри в Серампур его пригласили в Форт Уильям колледж в Калькутте в качестве профессора восточных языков. Это была великая честь для Кэри, необразованного сапожника, когда его попросили занять такой высокий пост, и при горячей поддержке своих коллег он принял это лестное приглашение. Его новое положение не только принесло необходимое улучшение материального положения миссионеров, но и выставило их в лучшем свете перед Ост-Индской компанией, а также обязало Кэри повысить свое языковое мастерство, чтобы не ударить в грязь лицом перед студентами.

Кэри был настолько занят делами, что оказался не в состоянии дать своим детям ту отцовскую заботу, в которой они так отчаянно нуждались. И даже когда он бывал с ними, легкий характер не позволял ему ввести жесткую дисциплину, отсутствие которой вскоре сказалось на поведении мальчиков. Говоря об этой ситуации, Ханна Маршман писала: "Добрый человек видел зло и страдал от него, но был слишком мягок, чтобы применить эффективные средства". К счастью для детей, вмешалась миссис Маршман. Если бы не строгие замечания этой доброй женщины и не отеческая забота Уильяма Уорда, мальчики Кэри сбились бы с прямого пути.

В 1807 г., в возрасте пятидесяти одного года, Дороти Кэри умерла. Это несомненно принесло большое облегчение Кэри. Она уже давно перестала приносить пользу миссионерской семье. Фактически она была лишь препятствием в работе. Джон Маршман говорил, что Кэри работал над своими переводами, "в то время как сумасшедшая жена, часто доходившая до состояния наивысшего возбуждения, находилась в соседней комнате..."

Во время пребывания в Серампуре Кэри подружился с леди Шарлоттой Румор (Charlotte Rumohr), бывшей членом датской королевской семьи и жившей в Серампуре в надежде, что климат поправит ее слабое здоровье. Приехав в Серампур неверующей и будучи скептиком по натуре, она посещала все же собрания в миссии, а в 1803 г. была обращена и крещена Кэри. После этого она стала посвящать свое время и деньги работе миссии. В 1808 г., всего через несколько месяцев после смерти Дороти, Кэри объявил о помолвке с леди Шарлоттой и этим произвел суматоху в своей обычно спокойной миссионерской семье. Противодействие было настолько велико, что пустили в обращение петицию с целью предотвратить этот брак; но когда его коллеги поняли, что он решился окончательно, они отступили и приняли это как неизбежность. Маршман венчал эту пару в мае, всего через полгода после того, как упокоилась Дороти.

Тринадцатилетний брак с Шарлоттой для Кэри оказался счастливым. Все это время он был воистину влюблен - может быть, впервые в своей жизни. Шарлотта обладала блестящим умом и талантом к языкам и была бесценным помощником для Кэри в его переводческой деятельности. Она также сумела наладить близкие отношения с мальчиками и стала для них матерью, которой у них никогда не было. Когда она умерла в 1821 г., Кэри писал: "Мы испытали такое супружеское счастье, какое редко выпадает на долю смертным". Два года спустя, в возрасте шестидесяти двух лет, Кэри женился снова, на этот раз на Грейс Хьюз (Grace Hughes), вдове, на семнадцать лет младше его. Хотя Грейс не была так умна, как Шарлотта, Кэри хвалил ее за "постоянную и неослабную заботу и отличный уход" за ним во время его частых болезней.

Одной из наиболее трагических утрат, которые понес Кэри за свои сорок непрерывных лет в Индии, явилась гибель его рукописей в пожаре 1812 г. В тот момент Кэри не было дома, но его огромный многоязычный словарь, две грамматики и полная версия Библии сгорели в огне. Если бы он имел другой характер, он бы никогда не пришел в себя, но Кэри воспринял это как суд Божий и начал все сначала с еще большим рвением.

Первые пятнадцать лет пребывания Кэри в Серампуре были годами сотрудничества и работы в команде. Кроме случайных проблем, например, в связи с его вторым браком, маленькая баптистская община в Индии жила в полной гармонии. Но безмятежный мир не мог длиться вечно, и пятнадцать последующих лет были полны дисгармонии и беспорядков. Дух единства оказался нарушен тогда, когда прибыли новые миссионеры, которые не захотели жить общинным порядком с миссионерами Серампура. Один из них, например, потребовал "отдельный дом, конюшню и слуг". Существовали и другие проблемы. Новые миссионеры посчитали своих старших собратьев - особенно Джошуа Маршмана - диктаторами, вменяющими им обязанности и места без учета их симпатий и желаний. Несомненно, чувства новых миссионеров можно понять. Их старшие собратья привыкли к своей системе и не подготовились к переменам. Но если бы младшие миссионеры проявили любовь и долготерпение, являвшиеся отличительными чертами характера команды Серампура, все различия и разногласия можно было бы преодолеть. К сожалению, этого не произошло. Против старших миссионеров были выдвинуты горькие обвинения, и в результате община раскололась на две группы. Младшие миссионеры организовали Миссионерский союз Калькутты и стали работать всего лишь в нескольких милях от баптистских братьев. "Неделикатной" назвал создавшуюся ситуацию брат Уильям Уорд.

Ситуация еще более усложнилась, когда комитет на родине получил эти новости и вмешался. Первого комитета под руководством Эндрю Фуллера уже не существовало. Он был маленьким, состоял из трех человек, а теперь возрос количественно в несколько раз, и многие его члены знали Кэри только по его письмам. Фуллер и еще один из первых членов комитета умерли. А новый комитет состоял из людей, сочувствующих молодым миссионерам, которых они лично послали на служение. Когда Фуллер стоял у руководства, он настаивал на самоуправлении Серампура по двум причинам: "Первое, мы считаем, что они лучше управятся сами, чем мы сможем управлять ими. По другой причине, они находятся слишком далеко, чтобы вовремя получать наши директивы"". Но новый комитет резко выступил против старших миссионеров. Члены его пришли к выводу, что все важные события в общине серампурской миссии должны находиться под их непосредственным контролем. Наконец в 1826 г., после нескольких утомительных лет конфликтов, серампурская миссия разорвала свои отношения с Баптистским миссионерским обществом.

Окончательный раскол между Серампуром и Баптистским миссионерским обществом нанес ощутимый финансовый удар миссионерам Серампура. Команда Серампура была почти самостоятельной с экономической точки зрения, получая лишь немного денег из Англии, но времена изменились. В более чем двенадцати других, вновь образованных дочерних миссиях трудились новые миссионеры, нуждавшиеся в поддержке, деньги также требовались на медицинские нужды миссионерских станций. Теперь серампурская миссия не могла им помочь. У Кэри и Маршмана (Уорд к тому времени умер) не было другого выхода, как проглотить свои обиды и вновь подчинить свою миссию власти Общества. Вскоре после этого из комитета с родины прибыла значительная сумма денег и теплые письма. Начался процесс оздоровления.

Кэри умер в 1834 г., оставив значительный след в истории Индии и всего миссионерского движения. Его влияние в Индии складывалось из его огромных лингвистических достижений, организованных им образовательных заведений и успехов христианского движения, которым он руководил. Он внес огромный вклад в борьбу против индийской традиции сжигания вдов и против детоубийства. Но в других случаях он ратовал за сохранение местной культуры и обычаев. Кэри опередил свое время в миссионерской методологии. Он с огромным уважением относился к индийской культуре и никогда не пытался заменить ее на западную, что делали те, кто пришел после него. Его целью было построить местную церковь "с помощью местных проповедников", обеспечив ее Писанием на родном языке, и этому он посвятил всю свою жизнь. Влияние Кэри чувствовалось не только в Индии. Его труды тщательно изучались не только в Англии, но и на континенте, и в Америке, на смелом примере его жизни росли новые миссионеры.

Семья Адонирама Джадсона

Некоторое время с Кэри и, в частности, с его сыном Феликсом была связана еще одна миссионерская чета, приехавшая в Индию в 1812 г. - Адонирам и Нэнси Джадсон (Adoniram and Nancy Judson). Джадсоны вместе с другими шестью молодыми миссионерами приехали из Соединенных Штатов и стали первыми американскими миссионерами, служившими за рубежом. Как многие миссионеры до них, они обнаружили, что Ост-Индская компания является непреодолимым барьером для работы и были вынуждены покинуть Индию. После нескольких месяцев проблем и отсрочек Джадсоны, отделившись от своих спутников, поехали в Бирму, где провели оставшуюся жизнь в условиях чрезвычайных сложностей и лишений в попытке нести людям Евангелие в этой закрытой и такой неприветливой земле.

Адонирам Джадсон родился в Массачусетсе в 1788 г. в семье священника-конгрегационалиста. Ему было шестнадцать, когда он поступил в университет Брауна, который закончил через три года (за три года завершив четырехлетний курс обучения), удостоившись чести сказать от своего курса речь на выпускном вечере. В студенческие годы он сблизился с сокурсником, Джейкобом Имзом (Jacob Eames), который исповедовал деизм - доктрину, преданную анафеме в консервативной конгрегационалистской церкви, в которой он вырос. Но взгляды Имза оказали сильное влияние на молодого Джадсона, которого уже не удовлетворяла вера его отца. После выпуска Джадсон вернулся в родной город, где открыл академию и опубликовал две книги; но он не чувствовал себя счастливым. Несмотря на уговоры родителей, он решил посмотреть мир, направившись в Нью-Йорк, где надеялся стать драматургом.

Пребывание Джадсона в Нью-Йорке было коротким и неудачным. Через несколько недель он уже возвращался обратно в Новую Англию, удрученный и подавленный отсутствием перспектив на будущее. Не имея четких планов, однажды вечером он остановился в какой-то гостинице. Его сон был прерван стонами больного человека в соседней комнате. Утром он спросил о несчастном соседе и узнал, что больной, а им оказался Джейкоб Имз, ночью умер. Для двадцатилетнего Джадсона это был жестокий удар, что послужило началом его духовных поисков. Он решил поехать домой.

Когда в сентябре 1808 г. Адонирам вернулся в родной город, в приходе Плимута царила атмосфера оживления. Его отец был одним из тех священников, что участвовали в организации новой семинарии в Андовере, которая, в отличие от Гарварда и других теологических школ Новой Англии, придерживалась ортодоксальных догм веры. При поддержке отца и других священников Адонирам согласился продолжить поиски истины в этой новой семинарии. Он был принят как исключение, без исповедания веры, но всего лишь через несколько месяцев провозгласил "торжественное посвящение" себя Богу.

После этого посвящения Джадсон прочитал волнующее миссионерское послание, написанное одним британским миссионером. Он был настолько тронут этим посланием, что поклялся стать первым американским зарубежным миссионером. Андоверская семинария не призывала открыто проявлять миссионерское рвение, но в ней были другие студенты, сочувствовавшие миссионерской идее, включая Самьюэла Миллза (Samuel Mills) из Уильяме колледжа, который стал организатором "молитвенного собрания в стогу сена" за несколько лет до того. Молитвенное собрание, происшедшее как зов души, не по плану, стало знаменательной вехой в истории американских зарубежных миссий. Группа студентов Уильяме колледжа, настроенных на миссионерское служение, известная как Общество братьев, стала постоянно собираться на открытом воздухе для молитвы. Однажды их застигла гроза, и они укрылись под стоящим поблизости стогом сена. Именно там, в стогу сена, они поклялись посвятить себя миссионерскому служению. Миллз, переехав в Андовер, поддержал Джадсона и других андоверских студентов, заинтересованных в миссионерском служении. Он стал великим миссионерским деятелем, хотя сам никогда не служил за границей.

Повышенный интерес к миссиям в этой маленькой группе андоверских студентов привел к организации Американского совета по зарубежным миссиям, обычно называвшегося Американским советом - то самое общество, которое через десять лет направит Уитманов в Орегон (см. гл. 4). Хотя энтузиазма было много, деятельность Американского совета заглохла на старте. Парализованные отсутствием финансовой помощи, члены совета отправили Джадсона в Англию в надежде получить материальную поддержку через Лондонское миссионерское общество. Директора ЛМО были готовы финансировать американских миссионеров вообще, но никак не хотели финансировать тех, кто работал на Американский совет. Джадсон уже собирался предложить им себя и своих товарищей в качестве миссионеров от ЛМО, но тут до него дошли слухи о значительном наследстве, полученном Американским советом, и он вернулся домой.

До отъезда в Англию Джадсон познакомился с Энн Хасселтайн, более известной как Нэнси. Нэнси, как и Адонирам, пережила духовное возрождение, изменившее всю ее жизнь, превратившее веселого и беззаботного подростка в серьезную, но живую молодую девушку. В отличие от Дороти Кэри, Нэнси испытывала глубокую озабоченность судьбами людей, не слышавших Благой вести, и настояла на поездке в Индию не "из-за привязанности к земному объекту", имея в виду Адонирама, но из-за "обязательств перед Богом... с полным убеждением в том, что это был призыв..."

В феврале 1812 г. они с Адонирамом поженились и через тринадцать дней отплыли в Индию, в середине июня прибыв в Калькутту.

Для Адонирама и Нэнси многодневное морское путешествие стало лишь продолжением медового месяца. Они проводили долгие часы в изучении Библии - в частности, выискивая истинное значение крещения, вопрос, не выходивший из головы Адонирама. Чем больше он вникал в суть этой проблемы, тем больше убеждался в том, что конгрегационалистский вариант крещения младенцев окроплением был неверным. Нэнси вначале расстроилась от его новых идей, споря, что вопрос не принципиален и настаивая на том, что она не изменит своей церкви, даже если он станет баптистом. После тщательного исследования, однако, она также пришла к принятию крещения верующих погружением, и после прибытия в Индию Адонирам и Нэнси приняли крещение от Уильяма Уорда в Серампуре.

Когда до Соединенных Штатов дошли новости о том, что Джадсоны, как и Лютер Раис (Luther Rice), один из других шести миссионеров, призванных к служению в Индии Американским советом, перешли в баптистский лагерь, в среде конгрегационалистов все пришло в движение Как мог герой-миссионер дезертировать после того, как они столько сделали для него? Баптисты, однако, остались довольны и быстро организовали собственное миссионерское общество, чтобы обеспечить молодым миссионерам финансовую поддержку

Пребывание Джадсона в Индии было коротким Он понял, что нет никакой управы на могущественную Ост-Индскую компанию Будучи не в состоянии оставаться в Индии, молодая пара с побережья Восточной Африки отплыла на один из островов Но и там перспективы миссионерской работы показались туманными. Джадсоны вернулись в Индию, попытавшись по пути попасть в Пинангу на полуострове Малакка, где надеялись начать миссионерскую работу. Но в Пинангу никто не плыл, и опять под угрозой депортации Джадсоны погрузились на корабль, отправлявшийся в Бирму. Интересно, что Бирма, собственно, была первым местом, выбранным Адонирамом для миссионерской работы, но затем он услышал жуткие рассказы о жестоком обращении местных жителей с иностранцами и решил попытать счастья в другом месте.

Прибытие Джадсонов в Рангун оказалось безрадостным. Нэнси во время морского путешествия родила мертвого ребенка, на новую землю их обитания ее вынесли на руках В отличие от Индии, в Бирме не существовало европейской общины и не было кастовой системы. Люди выглядели довольно независимыми и свободными, несмотря на жестокий тиранский режим правления. Повсюду царила нищета. Узкие грязные улочки Рангуна обрамлялись спускающимися со склонов хижинами, а за улыбками, которыми их приветствовали, чувствовалось состояние подавленности. Джадсоны были не первыми протестантскими миссионерами в Бирме. Другие приезжали и уезжали, и только Феликс Кэри (старший сын Уильяма Кэри) с женой оставались там; но и они вскоре после приезда Джадсона покинули страну, когда бирманское правительство предложило Феликсу высокий пост (назначение, которое его отец с горечью прокомментировал: "Феликс ссохся из миссионера в посланника"). Позже Феликс вернулся в Индию, чтобы работать вместе с отцом, и успешно помогал в миссионерской работе.

Через два года после прибытия из Америки Адонирам и Нэнси остались одни и начали закладывать основы собственной миссионерской работы. У них был большой миссионерский дом в Рангуне, и там они проводили по двенадцать часов в сутки, изучая трудный бирманский язык. Нэнси, общаясь каждый день с бирманскими женщинами, быстро освоила разговорный язык; а Адонирам храбро сражался с письменным языком, выражавшимся в длинных сочетаниях множества букв без знаков препинания и без заглавных букв, без разделения между словами, предложениями или абзацами.

Язык был не единственным препятствием в общении между бирманцами и Джадсонами. Они обнаружили, что у бирманцев не существует концепции вечного Бога, Который осуществляет заботу о человечестве. Их первые попытки поделиться Благой вестью привели к разочарованию:

"Вы и представить себе не можете, как невероятно сложно дать им идею истинного Бога и пути спасения через Христа, поскольку их настоящие представления о божестве такие приземленные". Религией Бирмы был буддизм, религия ритуалов и языческого поклонения: "Уже две тысячи лет как Гаутама, их последнее божество, вошло в эту стадию совершенства; и хотя он теперь прекратил свое существование, они все еще поклоняются волоску с его головы, который находится в огромной пагоде, куда бирманцы ходят каждый восьмой день".

Однако Джадсоны недолго находились в положении единственных протестантских миссионеров в Бирме. Вскоре после переезда в просторный дом миссии их уединение закончилось, потому что они приютили Джорджа и Фиби Хью с детьми. Хью, работавший печатником, приехал к ним со станком и шрифтами и вскоре начал печатать отрывки из Писаний, которые Адонирам медленно переводил. В течение двух лет миссия увеличилась еще на две семьи, но смерть, болезни и досрочные отъезды подрывали силы миссионеров.

Бирма не была вдохновляющим полем для насаждения христианства и сбора обильных плодов. Каждое семя прогресса, казалось, сначала прибивалось под давлением внешних сил к земле, прежде чем начинало пускать корни. Иногда проявлялись признаки заинтересованности, а затем вдруг сразу исчезали, когда возникали слухи об ужесточении правительственной политики. Постоянно меняющиеся правители Рангуна испытывали терпение миссионеров, меняли свой курс, бросаясь из одной крайности в другую. Когда Джадсоны были любимцами при дворе, им разрешили свободно проповедовать Евангелие, и бирманцы активно реагировали на ослабление официального контроля; но когда их вычеркнули из списка фаворитов, они стали тише воды, все свое время занимаясь переводами в миссии.

С первых дней своей жизни в Рангуне Джадсоны испытывали неудобство от того, что миссия расположена вдали от оживленных путей. Они приехали в Бирму служить людям и хотели, чтобы люди могли легко попасть к ним. На короткое время они выбрались из миссии и жили среди шумного населения города, но в их временном жилище разразился пожар, и им пришлось вернуться в уединенный дом миссии. Но они не были довольны. Они хотели жить среди людей и общаться с ними. Как это могло стать возможным в культуре, настолько отличной от их культуры? Устройство зайята стало идеальным решением.

Зайят был домом, открытым для любого, кто хотел отдохнуть, обсудить события прошедшего дня или послушать забредших буддистских учителей, часто там останавливавшихся. Это было место отдохновения, где люди забывали о напряжении дня, и в Рангуне насчитывалось множество таких прибежищ. Джадсон был убежден, что такое строение сможет дать им возможность контактировать с людьми, но его останавливало отсутствие средств. Наконец в 1819 г., через пять лет после приезда в Бирму, он смог купить по приемлемой цене подходящий участок недалеко от миссии на дороге Пагоды, многолюдном перекрестке, где они с Нэнси начали строить свой зайят (хижина двадцать на двадцать футов с широкой верандой, все строение поднято на сваях на несколько футов над землей). Но недостаточно было просто построить его. Адонирам и Нэнси хотели, чтобы бирманцы чувствовали себя как дома, поэтому они посетили религиозный церемониал в близлежащем зайяте, чтобы ознакомиться с тем, каким образом люди сидят там и какие культурные особенности характерны для этих собраний. Они ясно понимали, что открывают не молитвенный дом в Новой Англии, но скорее типичный бирманский зайят.

Замысел оказался удачным. Сразу после открытия у них стали останавливаться посетители, которые иначе никогда бы не пришли в христианскую миссию. Хотя у Адонирама теперь оставалось мало времени на переводческую работу, он чувствовал огромный прилив сил. В мае 1819 г., всего лишь через месяц после открытия зайята, Маунг Hay исповедал свою веру в Христа на воскресном богослужении в присутствии множества бирманцев. Маленькая бирманская церковь в Рангуне медленно росла, и к лету 1820 г. в ней уже насчитывалось десять верных крещеных членов. С самого начала бирманские обращенные активно включились в благовествование: одна женщина открыла школу, молодой человек стал помощником пастора, а другие распространяли христианские брошюры. Работа шла даже после отъезда Джадсонов.

Кроме правительственных неурядиц, другим величайшим препятствием в работе в Бирме была тропическая лихорадка. И Адонирам, и Нэнси часто страдали от приступов лихорадки. Смерть была постоянной угрозой. Младенец Роджер, родившийся через год после обоснования в Рангуне, наполнял их жизнь радостью всего полгода и внезапно умер от лихорадки. В 1820 г. Джадсоны уехали из Рангуна на несколько месяцев, чтобы подлечить Нэнси в Калькутте. Затем в 1822 г. Нэнси рассталась с Адонирамом для более продолжительного лечения, уехав сначала в Англию, а потом в Соединенные Штаты.

Пока Нэнси отсутствовала, Адонирам с головой ушел в переводческую работу, менее чем за год закончив Новый Завет. Тем временем ситуация в стране изменилась драматическим образом. Доктору Джонатану Прайсу (Jonathan Price), медику-миссионеру, работавшему вместе с Адонирамом, было приказано явиться к императору, находившемуся в Аве в нескольких неделях пути вверх по реке. Поскольку Адонирам владел языком, он был вынужден сопровождать Прайса на эту важную встречу, а потому неохотно упаковал вещи для дальнего путешествия. Какое-то время миссионеры радовались доброму отношению к ним королевского двора, но в начале 1824 г. политическая ситуация в Бирме стала угрожающей. Нэнси вернулась из Соединенных Штатов и присоединилась к Адонираму в Аве; но их встреча была короткой. Между Бирмой и Англией вспыхнула война, и всех иностранцев обвинили в шпионаже. Оба миссионера, Адонирам и Прайс, были арестованы и брошены в тюрьму для смертников, ожидая казни.

Жизнь в тюрьме смертников была ужасающей. Миссионеры содержались вместе с обычными преступниками в грязном, кишашем паразитами, темном и сыром помещении, с колодой на ногах. По ночам клейменые лица (тюремные стражи, на лицах и груди которых было выжжено клеймо, потому что они сами являлись когда-то преступниками) подтаскивали людей за ноги к бревнам, прикрепленным к потолку, и там закрепляли их ноги так, что на земле оставались лежать только голова и плечи. К утру замученные заключенные становились немыми и глухими, но дневное время приносило им немного облегчения. Каждый день людей уводили на казнь, и заключенные никогда не знали, кто будет следующим.

Нэнси пыталась хоть как-то облегчить страдания Адонирама. Каждый день она ходила к чиновникам, объясняя им, что Адонирам, как американский гражданин, не имел никакого отношения к Британскому правительству. Иногда ее мольбы и взятки действовали, и его участь временно облегчалась, но чаще всего она чувствовала невозможность помочь мужу, томящемуся в тюрьме. Дело усложнилось, когда она обнаружила, что беременна. Единственным ярким пятном в мрачной жизни последующих месяцев было разрешение на посещения Адонирама, данное ей чиновниками и стражей, умилостивленными ее взятками. Затем на некоторое время ее посещения прекратились, а 15 февраля 1825 г., через восемь месяцев после ареста Адонирама, она пришла с маленьким свертком - малышкой Марией менее трех недель от роду.

На следующий день, когда британские войска вступили в Аву, заключенных внезапно вывели из тюрьмы и заставили идти дальше на север. Связанные в камерах более года, не имея там возможности двигаться, заключенные были совершенно не готовы к утомительному маршу под палящим солнцем, и некоторые не выдержали.

Опухшие ноги Адонирама вскоре покрылись ранами и сильно кровоточили. Каждый шаг причинял невыносимые страдания. Когда они переходили мост, перекинутый над высохшим ручьем между скал, на какое-то мгновение Адонирам испытал искушение перекинуться через ограждение и покончить со всем этим кошмаром раз и навсегда. Это был бы легкий выход, но он подавил соблазн и продолжал шагать, чтобы еще раз оказаться в тюрьме. Через несколько дней Нэнси, ничего заранее не знавшая о переводе, появилась на новом месте, в очередной раз начав ходатайствовать о муже. Но тому, что она намеревалась завершить, вскоре помешала болезнь малышки и ее собственное ослабшее здоровье. Она заболела так сильно, что не могла кормить Марию, и только сострадание стражников сохранило девочке жизнь. Они позволили Адонираму дважды в день выходить из тюрьмы и носить девочку по деревне, чтобы матери, имеющие своих новорожденных, могли покормить маленькую грудью. Мать и дитя медленно поправлялись, но никогда уже их здоровье не восстановилось полностью.

Наконец в ноябре 1825-го, почти через полтора года тюремного заключения, Адонирама освободили, чтобы использовать на мирных переговорах с британцами. Работая на переговорах, Джадсоны провели короткое время с британскими властями и впервые за два года позволили себе расслабиться. Нэнси писала своему шурину: "Никто на земле не мог быть счастливее нас в те две недели, что мы провели в английском лагере". Это стало последним коротким периодом, когда они были вместе. Они ненадолго вернулись в Рангун, а затем Нэнси осталась с Марией, а Адонирам вновь уехал, чтобы помочь завершить переговоры. Недели растянулись на месяцы, и, прежде чем он успел вернуться, он получил письмо с черной печатью. Нэнси, его дорогая подруга, умерла от лихорадки. Несколько месяцев спустя малышка Мария тоже умерла.

После смерти Нэнси Адонирам решил было утопить свое горе в работе. Более года он удерживал сумасшедший темп работы в переводах и евангелизации, но его сердце больше не выдерживало. Под внешней маской спокойствия скрывалось ощущение вины и горя, которое нужно было облегчить. Он не мог простить себе, что его не было рядом с Нэнси, когда она нуждалась в нем больше всего. Он не мог избавиться от неизбывного горя, которое, казалось, росло и росло. Депрессия нарастала, а продуктивность его работы уменьшалась. Адонирам стал подолгу задумываться, избегал контактов с другими людьми. Он даже перестал обедать вместе с другими миссионерами в миссионерском доме. Наконец, через два года после смерти Нэнси, Джадсон совсем прекратил общение с людьми и ушел в джунгли, где построил хижину и жил в полном уединении. Он зашел так далеко, что вырыл себе могилу и ожидал своего конца, занимая ум мрачными мыслями о смерти. Он погрузился в состояние духовного опустошения: "Бог для меня есть Великое Непознаваемое. Я верю в Него, но я не нашел Его".

К счастью, психический надлом Джадсона не превратился в постоянную душевную болезнь (в отличие от Дороти Кэри). Там не было психиатров, не было психоаналитиков и не было групповой терапии. Однако там была огромная любовь и беспрестанные молитвы его коллег и местных обращенных. Но что важнее всего, его вера покоилась на твердом основании, которое могло выдержать самые тяжелые времена сомнений. Он медленно выздоравливал от парализующей депрессии и обретал новую глубину духовности, что в дальнейшем намного обогатило его служение. Он начал путешествовать по Бирме, помогая другим миссионерам в их деятельности. Куда бы он ни приезжал, ответная реакция была одинаковой: вспышка заинтересованности, новые обращенные и признаки духовного возрастания. Он ощущал новый прилив интереса к Богу "по всей долготе и широте страны". Это было потрясающее чувство: "Я иногда чувствовал встревоженность, как человек, который видит мощную машину, готовую двигаться, но знает, что у него нет над ней контроля".

Каким бы привлекательным ни был такой образ жизни Джадсона, его ожидала еще более важная работа - завершение бирманской Библии. На нее потребовалось бы гораздо больше времени, чем минутка здесь, часочек там; этой работе необходимо было отдаться полностью, а это значило просидеть за столом два долгих года, придерживаясь скорости перевода по двадцать пять или тридцать стихов Ветхого Завета каждый день с оригинального древнееврейского на бирманский - два невероятно сложных языка. Джадсон выполнил свою задачу, завершив начальный перевод, но еще предстояли годы менее напряженной проверочной работы. И только в 1840 г., через четырнадцать лет после смерти Нэнси, он отослал издателю последнюю страницу своей бирманской Библии.

Тем временем Джадсон стал уделять свое время и внимание не только проверочной работе. В 1834 г., в возрасте сорока шести лет он женился на Саре Бордман (Sarah Boardman), тридцатилетней вдове, которая самоотверженно осталась на миссионерской работе после смерти мужа, который умер за три года до того. Они хорошо подходили друг другу, но свою миссионерскую деятельность Саре пришлось сократить, когда их семья увеличилась. В течение десяти лет совместной жизни она родила восьмерых детей. Но напряжение было слишком велико. В 1845 г., после рождения последнего ребенка, по дороге в Соединенные Штаты для лечения она умерла.

Сару сопровождали Джадсон и трое из их детей, и трагедия, случившаяся с ними, помешала радостной встрече с семьей и друзьями. Прошло уже тридцать три года с тех пор, как Джадсон покинул родину. Там произошли значительные перемены. Большое впечатление на него произвели крупные города и морские порты, возникшие из сельских городков и рыбных верфей, и теперь земля его детства исчезла навсегда. Он с трудом узнавал прежде хорошо знакомую сельскую местность Новой Англии. Но не только изменения, происшедшие за тридцать три года прогресса, помешали ему спокойно вернуться к воспоминаниям детства, чтобы утихомирить острую боль. Он вдруг обнаружил, что знаменит. Казалось, каждый хотел видеть и слышать человека, чье имя постоянно повторялось в домашних беседах и чья миссионерская работа стала легендой. И хотя Джадсон чурался славы и популярности, он, тем не менее, удовлетворил своих поклонников и сторонников и начал утомительный круг посещений, встреч и речей. Однако люди разочаровались в своем герое. Они хотели слышать волнующие истории об экзотических народах и обычаях, а он проповедовал Евангелие, которое они слышали и раньше.

Во время путешествия Джадсона представили Эмили Чабок (Emily Chubbock), молодой писательнице, автору популярных литературных произведений, писавшей под псевдонимом Фанни Форрестер (Fanny Forrester). Джадсон был восхищен ее живым писательским стилем и в то же время поражен тем, что такой выдающийся талант верующей христианки (к тому же баптистки) тратился впустую на светскую литературу. Он предложил Эмили написать биографию Сары, и она с энтузиазмом приняла эту идею. Их дружба быстро окрепла, и в январе 1846 г. он сделал ей предложение - менее чем через месяц после знакомства.

Решение жениться на Эмили далось ему трудно. Она думала о перспективах миссионерской работы, и не было никаких оснований полагать, что она не сможет стать верной женой Джадсону и ценным помощником в его миссионерских трудах в Бирме. Но Джадсон был святым, перед которым преклонялась вся Америка, и на него, как такового, возлагались большие надежды. Жениться на светской писательнице, которой чуть больше двадцати, которая вдвое младше его, казалось безрассудным шагом в глазах американской общественности. Но шквал критики сделал их решимость еще более твердой, и в июне 1846-го они поженились.

В следующем месяце они отплывали в Бирму, оставив троих детей (которые так больше и не увидят своего отца) на попечение двух разных семей. В Бирме их ожидали еще трое детей, которые никогда не увидят маму, вырастившую их с раннего детства. Сага о Джадсоне, как и истории о многих и многих миссионерах - это рассказ о тех травмах, что наносит миссионерская работа семье: плачущие дети, прильнувшие к своим родителям, никогда не понимающие, почему их отрывают от единственной любви и опоры, которую они когда-либо знали. Тем не менее дети вынесли все невзгоды. Из пятерых детей Джадсона от Сары, достигших зрелого возраста, двое стали священниками, один - врачом, другая - директором академии, и еще один доблестно служил в армии Соединенных Штатов, пока на войне не стал инвалидом.

В ноябре 1846 г. Джадсон и его новая жена прибыли в Бирму. Эмили хорошо перенесла морское путешествие и была готова заступить на место Сары насколько могла. Она стала матерью для малышей Джадсона (выжили только двое) и с энтузиазмом взялась за изучение языка и миссионерскую работу, никогда не пренебрегая своим писательским талантом. Из-под ее пера выходили наглядные иллюстрации неприкрашенных будней миссионерской жизни. Ее беспокоили "тысячи и тысячи летучих мышей", но большинство других маленьких живностей она воспринимала достаточно легко: "Мы благословлены полным набором тараканов, жуков, ящериц, крыс, муравьев, комаров и клопов. Все деревянные изделия полны клопами, а муравьи маршируют по всему дому огромными армиями... Пока я писала, по крайней мере двадцать штук переползли мой лист бумаги. Только один таракан посетил меня, но невнимание этого джентльмена полностью компенсируется посещением целой компании черных жуков, размером с ноготок вашего мизинца - безымянных искателей приключений".

Адонирам и Эмили вместе прослужили в Бирме три года. Рождение девочки принесло им большое счастье, но очень часто их жизнь была омрачена болезнями. Весной 1850 г., когда Эмили ждала второго ребенка, Адонирам, заболевший всерьез, отправился в морское путешествие, надеясь, что оно поможет ему выздороветь. Менее чем через неделю он умер и был погребен в море. Десять дней спустя Эмили родила мертвого ребенка, но услышала о смерти мужа только в августе. В январе следующего года она вместе с маленькой Эмили и двумя маленькими сыновьями Джадсона отправилась в Бостон, чтобы устроить детей в Соединенных Штатах; но ее собственное здоровье уже было разрушено, и три года спустя она умерла в возрасте тридцати шести лет.

Джордж и Сара Бордман

Сара и Джордж Бордман прибыли в Бирму из Соединенных Штатов в конце англо-бирманской войны, вскоре после смерти Нэнси Джадсон. Они знали обо всех опасностях, поджидавших их на этой земле. Их озабоченность судьбами бирманской миссии и последовавший брак были определены безвременной кончиной Джеймса Коулмана (James Coleman), одного из миссионеров, коллег Джадсона. Джордж Бордман, выпускник колледжа Колби, был так тронут этой жертвой, что поступил в Андоверскую семинарию, желая подготовиться к миссионерскому служению. Сара Холл, серьезный подросток и самая старшая из тринадцати детей, также глубоко переживала эту трагедию. Она решила написать поэму о Коулмане - строки, которым суждено было изменить ее судьбу. Поэма, опубликованная в религиозном журнале, возбудила интерес Бордмана, на которого сильное впечатление произвела искренность ее автора. Он не успокоился, пока не нашел ее, и через несколько месяцев знакомства они объявили о помолвке.

Бордманы стали известны своим служением среди каренов, горного племени, на которых многие бирманцы смотрели свысока. Вскоре после приезда в Бирму они оставили уютную миссию Моулмейн (Moulmein), чтобы переехать в Тавой (Tavoy) для работы с каренами. Они были первыми, пришедшими в это племя. С собой они привезли Ко Та Бью, преступника, который, по собственному признанию, совершил около тридцати убийств до своего обращения. Ко Та Бью, урожденный карен, являл собой яркое и живое свидетельство обращения и три года сопровождал Бордманов в их переездах из одной горной деревушки в другую. Это было плодотворное служение, но здоровье Джорджа Бордмана медленно ухудшалось. Он умер в 1831 г., пробыв в Бирме менее пяти лет. В отличие от Джадсона, который прослужил несколько лет, прежде чем увидеть своего первого обращенного, Бордман имел счастье видеть многих приходящих ко Христу. В течение последних двух месяцев его жизни пятьдесят семь каренов были крещены; только церковь в Тавое насчитывала семьдесят членов.

После смерти мужа у Сары возникло искушение вернуться в Соединенные Штаты с маленьким Джорджем, двухлетним сыном; но по настоянию Джадсона она решила продолжать работу. Он организовал школу для женщин и боялся, что с ее отъездом работа там заглохнет. В течение трех лет она оставалась с каренами, все свое время посвящая учительству и продолжая маршруты своего мужа в горные деревушки вместе с маленьким сыном, которого карены с любовью называли "маленьким вождем".

В 1834 г. Адонирам Джадсон приехал в Тавой навестить Сару, и во время его затянувшегося визита они поженились. На следующий год шестилетний "маленький вождь" был отправлен в Соединенные Штаты, чтобы получить хорошее образование. Для маленького человека это стало травмирующим событием, в связи с чем Сара писала, что он "проявил такую нежность и чувствительность, которая особенно не характеризовала его в контактах с чужими людьми". Малыш больше никогда не видел своей матери. Пустота в жизни Сары вскоре была заполнена новыми детьми, и она много времени уделяла материнским заботам; но никогда полностью не отстранялась от служения бирманцам. В дополнение к преподаванию в школе для женщин она эффективно использовала знание языка. Она писала гимны и программный библейский материал на бирманском языке, переводила некоторые другие вещи, включая частично "Путешествие Пилигрима", над которым работала в момент своей смерти. ["Путешествие Пилигрима", Беньян, Джон. На русском языке выпущен изд-вом "Свет на Востоке", 1991 г - Примеч пер]

Брак Сары с Джадсоном не означал конца евангелических трудов для каренов. Ко Та Бью стал пламенным евангелистом и зачинателем массового движения племени к христианству. Приезжали другие миссионеры, чтобы служить каренам и переводить Писания, и к 1850-м гг. у этого народа было более десяти тысяч членов церкви. Недавние исследования показали, что среди каренов имеется около ста тысяч крещеных верующих.

Генри Мартин

Невозможность сотрудничества с Ост-Индской компанией для Адонирама и Нэнси Джадсон, заставившее их обратить свои взоры к Бирме, можно рассматривать как провидение. Благодаря им и Бордманы, и другие миссионеры стали служить там, где когда-то враждебная страна открыла свои двери для проповеди Евангелия. Но тем временем миссионеры продолжали прибывать и в Индию. Хотя Ост-Индская компания настойчиво и упрямо сопротивлялась служению миссионеров в стране, Баптистское, Церковное и Лондонское миссионерские общества сумели поладить с досадными правилами этой компании и послать дополнительных добровольцев, чтобы поддержать миссионерскую работу в Индии. Одним из вариантов получить возможность остаться в Индии в качестве посланника благовестил с минимумом неприятностей являлся приезд капелланом Ост-Индской компании. Самым известным из таких капелланов был Генри Мартин, прибывший в Индию в 1806 г. и в течение короткого времени ставший одним из величайших переводчиков Библии в Центральной Азии.

Мартин родился в Корнуолле, Англия, в 1781 г. Его отец был торговцем, хорошо обеспечившим своего одаренного ребенка. Мартин учился с удовольствием и после школы поступил в Кембридж, который закончил с высшим отличием по математике. В юности он отвернулся от Бога, но сочетание определенных факторов заставило его вновь обратиться к духовным ценностям. Смерть отца, молитвы его сестры, совет праведного священника и чтение трудов Дейвида Брейнерда - все это вместе привело его к подчинению воле Бога, и только тогда он начал размышлять о зарубежных миссиях. Жертвенный пример Дейвида Брейнерда и усилия Уильяма Кэри, миссионера-первооткрывателя в Индии, были мощным источником вдохновения. Скоро зарубежные миссии стали единственной целью Мартина.

Как и его герой, Дейвид Брейнерд, Мартин ежедневно проводил долгие часы в молитвах и размышлениях: "Я думал о Дейвиде Брейнерде и страстно желал такой же преданности Богу для себя. Я чувствовал, как мое сердце привязано к этому дорогому человеку. Я стремился быть таким, как он. Боже, дай мне забыть о мире и иметь только одно желание прославлять Тебя". Намереваясь прославить Бога, Мартин начал практиковать самоотречение, что включало поглощение завтрака и чтение, "стоя на расстоянии от огня... хотя термометр показывал точку замерзания".

Целибат был другим аспектом его самоотречения. Он был благодарен за то, что "избавился от всех желаний комфорта семейной жизни", предпочтя "одинокую жизнь, в которой намного больше возможностей для божественного настроя ума". Но все это происходило до того, как он безнадежно влюбился в Лидию, невестку своего двоюродного брата на шесть лет старше себя. Это была "языческая привязанность", которая более всего другого отвлекала его от единственной цели - евангелизации язычников: "...я чувствовал слишком ясно, что страстно люблю ее. Прямое противопоставление этого чувства моей преданности Богу в миссионерской работе не привело ни к малейшему просветлению моего разума". Лидия покорила его сердце. Он не мог не думать об этой девушке, часто просыпаясь по ночам "с мыслями о ней".

Мартин оказался не первым (или не последним) молодым человеком, чьи мысли о миссионерской работе были отвлечены любовным романом; но, хотя Лидия и занимала его мысли, он не отказался от своего духовного призвания. Он был убежден, что сможет более эффективно служить Богу не обремененный браком, да и вряд ли Лидия согласилась бы сопровождать его в чужую страну. Он провел большую часть года, планируя отплыть в Индию и все время страдая от любви к Лидии, но утверждая, что "весело решился исполнить волю Божию и воздержаться от вкушения земных радостей" брака.

Весной 1805 г. Мартин был рукоположен в сан англиканского священника. Через месяц последовало назначение капелланом в Ост-Индскую компанию, а летом 1805 г. Генри попрощался с Лидией и отплыл в Индию. Приехав туда, он встретил Уильяма Кэри и других миссионеров Серампура. Способности его были немедленно признаны, и ему оказали поддержку в стремлении выполнить перевод Библии. Его главной обязанностью капеллана являлась забота о чиновниках Ост-Индской компании и их семьях; но его сердце принадлежало миссионерской деятельности, и он был в восторге от возможности сделать Новый Завет доступным для миллионов людей. В течение четырех лет он служил в военных гарнизонах, проповедуя и европейцам, и индийцам, организовывая школы и в то же время переводя Новый Завет на хиндустани, персидский и арабский языки. Но нестерпимая жара центральной Индии подорвала его уже хрупкое здоровье. В 1810 г., когда его перевод Нового Завета на хиндустани был готов для издателя, он отправился в морское путешествие в Персию, надеясь укрепить здоровье и в то же время проверить персидский и арабский переводы.

Здоровье Мартина действительно на какое-то время улучшилось, и он смог усовершенствовать свой перевод с помощью одного из самых больших специалистов и ученых в Персии, но к 1812 г. его физическое состояние опять ухудшилось. Путешествие в Англию сушей казалось единственно правильным решением для него, и, кроме того, появлялась возможность возобновить отношения с Лидией. Хотя она отвергла его приглашение приехать в Индию и выйти за него замуж, он все же стремился увидеть ее и сказать ей с глазу на глаз то, о чем говорил в письмах в течение последних шести лет. Но такой возможности ему не представилось. Он умер в Малой Азии осенью 1812 г. в возрасте тридцати одного года Когда он впервые приехал в Индию, он написал в своем письме: "...дай мне сгореть во славу Твою, Господи". Так он и сгорел.

Александр Дафф

Одним из миссионеров-новаторов, также служивших в Индии, был Александр Дафф (Duff), приехавший в Калькутту вместе с женой в 1830 г. На Даффа произвели неприятное впечатление некоторые доклады о состоянии дел в миссионерском служении в Индии, в которых утверждалось, что благовествование в Индии является бессмысленной затеей. Критики говорили о нескольких обращенных, в основном из отверженных, чья жизнь затем становилась полностью зависящей от миссий и они сами в дальнейшем не могли оказать никакого влияния на своих соотечественников. Но если отчеты были завышено пессимистическими, также верным оказалось то, что не предпринималось никаких согласованных действий, чтобы зажечь христианским благовестием сердца высших классов индийского общества. Дафф был настроен своим миссионерским служением изменить эту ситуацию

Дафф родился и вырос в Шотландии и получил образование в университете Святого Андрея. Евангельское пробуждение, которое в 1820-е гг. всколыхнуло Шотландию, также заставило вспыхнуть сердце этого молодого университетского студента. В возрасте двадцати трех лет он стал первым зарубежным миссионером церкви Шотландии. Миссионерская карьера Даф-фа началась со зловещего происшествия. По пути в Индию он пережил два кораблекрушения и во время одного из них потерял всю свою библиотеку - сокрушительный удар для такого ученого и образованного человека, каковым был Дафф.

Приехав в Индию, Дафф немедленно приступил к осуществлению своего плана привлечения к христианским ценностям высших классов индийского общества средствами образования. Его концепцией было обучение на английском языке западному искусству и наукам индийской образованной элиты, заинтересованной в западных идеях и образовании. В план занятий включалось также изучение Библии, и Дафф был убежден, что при помощи этого метода христианство будет твердо посажено в почву Индии. Критиковали Даффа многие - как миссионеры, так и педагоги Индии, - но у него имелись два мощных союзника: высоко уважаемый Уильям Кэри и Рама Мохум Рой, образованный и либерально настроенный брахман. Рой был популярным реформатором, имевшим много последователей, и в основном именно его влияние проложило путь Даффу. Рой гордился своей открытостью для нововведений и не противился изучению Библии, включенному в учебные планы Даффа. Он прочитал Библию, не став, однако, христианином, и настраивал студентов Даффа на изучение Писаний, чтобы иметь возможность судить самим.

Через несколько месяцев после приезда в Индию Дафф открыл свою школу. Он начал с пяти студентов, собиравшихся под деревом, но слух о новой школе распространился, как пожар, и к концу недели в школе уже было более трехсот человек, желавших учиться. Школа принесла ему шумный успех в его попытке посеять западное образование и, возможно, несколько менее в посеве Евангелия. За три года работы школы Дафф крестил четырех обращенных - слишком мало для размеров его школы. Но новости даже об этом малом количестве обращенных создали такие волнения, что студенты покинули школу. На какое-то время вся работа Даффа была поставлена под угрозу. Студенты стали медленно возвращаться, и все же к концу первого десятка лет в Индии студентов в школе насчитывалось всего восемьсот человек. Позже он открыл школу для девушек из высшей касты, к чему тоже был проявлен большой интерес.

Школу Даффа критиковали главным образом за то, что огромное большинство студентов приходили туда лишь для получения светского образования, и только тридцать три человека из тысяч студентов обратились за время жизни Даффа. Однако следует помнить, что большинство из этих тридцати трех молодых людей происходили из очень влиятельных семей и впоследствии стали весьма влиятельными христианами. Некоторые из них служили миссионерами и священниками, а другие стали выдающимися христианскими лидерами из мирян.

Дафф был непреклонным, трезвым пресвитерианином без чувства юмора, который добился столь монументальных достижений, жертвуя интересами собственной семьи. Работа была для него жизнью, и его семья не осмеливалась вмешиваться в его дела. В 1839 г. он с женой приехал в Индию после своего первого отпуска, оставив четверых маленьких детей (включая новорожденного мальчика) на попечение одной женщины. Родители не возвращались на родину вплоть до 1850 г., когда тому малышу исполнилось одиннадцать лет. К сожалению, воспоминания маленького мальчика об их возвращении домой не были радостными. Не теряя времени на занятия с сыном по катехизису, Дафф, который явно не задумывался о том, чтобы хоть как-то одобрить ребенка, начал упрекать его, говоря: "Мальчики-язычники в моей школе в Калькутте знают о Библии больше, чем ты".

Молодой Дафф позже описывал своего отца как человека, не имевшего "ни остроумия, ни юмора и еще менее способности весело радоваться". Он был обижен отчужденностью и равнодушием своего отца, и его собственные воспоминания об отъезде родителей в Индию в 1855 г., когда он был подростком, определенно подтверждают это: "...хорошо помню, как сердце моей матери и мое собственное разрывалось от горя расставания и как на Лондонском мосту мой отец купил утреннюю "Тайме" и оставил нас выплакивать наши слезы во взаимной печали... Так мы расстались... более печальной разлуки матери с сыном никогда не было. Отец зарылся в "Тайме"... и расстался со своим сыном без какого бы то ни было сожаления".

Если Дафф не состоялся как отец, он определенно преуспел как миссионерский деятель международного масштаба. Во время своего второго отпуска он объехал Англию, Ирландию, Шотландию, Уэльс и Соединенные Штаты. Повсюду его принимали, оказывая высокие почести. В Соединенных Штатах он много проповедовал и имел частную встречу с Президентом. Даффа описывали, как "самого красноречивого миссионера-оратора" своего времени, и его влияние на зарубежные миссии было колоссальным. Через его влияние сотни людей стали добровольцами, готовыми служить в зарубежных миссиях, и десятки тысяч других людей финансировали эту работу. Его концепция соединения обучения и проповеди была взята на вооружение другими миссионерскими организациями по всему миру, несмотря на полемику, часто возникавшую по этому вопросу.

В то время как Даффа приветствовали за новаторство в деле евангелизации элиты, другие христианские служители продолжали работать с отбросами общества - неприкасаемыми и членами низших каст. В 1865 г. доктор Джон Клоу (John Clough) и его жена из Американской баптистской миссии начали свою работу в миссии Лоун Стар в Ангуле, Индия, где вскоре стали свидетелями огромной волны пробуждения среди отверженных. Массовое движение к христианству продолжалось, и однажды летом 1878 г. Клоу крестил более двух тысяч верующих. В течение века с того времени более миллиона отверженных исповедовали свою веру в Христа. Так, либо через интеллектуальную рассудочность, либо через равноправную любовь, Евангелие распространялось в Индии. И в некоторых областях, и в некоторых сердцах оно пустило глубокие корни.

Глава 6. Черная Африка: "кладбище белого человека"

Черная Африка, на протяжении многих веков известная как "кладбище белого человека", забрала жизней протестантских миссионеров больше, чем любой другой регион мира. Благовествование было дорогостоящей затеей, но вложения приносили богатые плоды. Хотя протестантские миссии в черной Африке организовались позже, чем в Азии, это "миссионерское поле" стало одним из самых плодородных участков в мире. Подсчитано, что к концу XX в. пятьдесят процентов населения этого региона (Африка на юг от Сахары) будут исповедовать христианство. Однако этот рост в большей степени произошел в XX в. В XIX в. церковь росла болезненно медленно, но именно пионеры XIX в. рисковали всем, чтобы открыть путь для христианства в Африке.

Современные протестантские миссии в Африке начались в XVIII в. с миссионерской деятельности моравских братьев в Капской колонии (см. гл. 3). К концу того века Лондонское миссионерское общество послало первых добровольцев в Южную Африку. Его представитель Роберт Моффат начал работу внутри континента; большинство же миссионеров оставались в более здоровой обстановке к югу от Оранжевой реки и в районе побережья. В прорыве протестантских миссий евангелисты активно двигались с юга на север, и к середине XIX в. баптисты, англикане и пресвитериане - все твердо обосновались на западном побережье. За этим вскоре последовало устройство постоянных миссионерских станций на восточном берегу, и к концу века почти вся черная Африка была открыта для миссионеров.

Несмотря на огромные жертвы, африканские миссии подвергались жесткой критике, в частности, в отношении связи миссионеров с колониализмом и их пособничеством в экспорте европейской цивилизации. Философия Моффата, выражавшаяся фразой "Библия и плуг", была дополнена философией Ливингстона "Коммерция и христианство". Даже Мэри Слессор (Магу Slessor) настаивала на необходимости развития торговли, чтобы поднять уровень жизни африканцев и сделать людей более соответствующими христианским этическим стандартам. Будущее христианства в Африке, в глазах миссионеров, зависело от уровня европейского влияния и развития торговли, и лишь немногие из них противились давно пришедшему с огнем империализму, лежащему в основе этой концепции. Тем не менее столь строгое критическое отношение к миссионерам нельзя оправдать полностью. Принимая утверждение, что они были неотъемлемой частью колониализма, все же неправильно идентифицировать европейскую цивилизацию с христианской вестью. Именно миссионеры, более чем какие-либо другие внешние силы, боролись против зла колониализма и империализма, пришедших на черный континент. Они вели долгую и трудную борьбу (иногда физическую) против гнусной торговли живым товаром. И после прекращения торговли рабами они подняли свои голоса против других преступлений, включая кровавую политику, которой придерживался король Леопольд, стремясь добывать каучук в Конго. Огромное большинство миссионеров были сторонниками интересов африканцев, их борьба за расовую справедливость часто приводила к тому, что европейские братья начинали их презирать. И действительно, не будет преувеличением сказать, что без доброй совести христианских миссий многие из преступлений колониализма прошли бы совершенно незамеченными.

Величайшим недостатком миссионеров тех лет было то, что они несли африканцам империалистическую и колониальную политику. В последние годы стало модным оглядываться на миссионеров XIX в. (в частности, тех, кто служил в Африке) как на расистов. В какой-то степени они действительно были расистами (по стандартам XX в.), но, что более важно, они никогда не достигали той высокой степени расизма, которая царила в то время. Интеллектуалы высшего общества XIX в. смотрели на черных африканцев как на существ низшего порядка - на много ступеней эволюционного развития ниже, чем белый человек. С другой стороны, над миссионерами насмехались в научных журналах за их мелкое мышление по отношению к расовым различиям. Многие образованные англичане соглашались с Мэри Кингсли (Mary Kingsley), чей отчет о путешествии по Африке имел широкое хождение, и в котором она критиковала миссионеров за их "неспособность видеть африканца не иначе, как Человека и Брата", равно как и за их веру в "духовное равенство всех цветов в христианстве".

Если миссионеры XIX в. часто считались истинными расистами, то только потому, что они рассматривали африканцев (или любые другие нехристианские народы) как людей, деградировавших из-за отсутствия в их жизни христианского морального учения. Вполне характерными на этот счет являются взгляды Генри Драмонда (Henry Drummond). Он описывал африканцев как "наполовину животных, наполовину детей, совершенно диких и совершенных язычников", но тут же смягчал свое острое расистское определение заключением, что "они являются тем, чем были когда-то мы сами".

Возможно, наибольшая критика африканских миссий звучала со стороны социальных ученых и антропологов, которые обвинили христианские миссии в том, что те позволили хаосу обрушиться на африканскую культуру. Верно, что миссионеры XIX в. (и даже XX) часто недопонимали ценности и особенности незнакомой культуры и не могли сочетать христианство с обычаями примитивных обществ. Но нужно помнить, что большая часть африканской культуры была нездоровой и в огромной степени нуждалась в существенной хирургической операции... Африканцы уничтожали самих себя с ужасающей скоростью посредством межплеменных войн, через со временем возникшие традиции охоты за головами, убийством близнецов, человеческими жертвоприношениями, каннибализмом и колдовством. Попытки миссионеров искоренить эти страшные традиции помогли сохранить наиболее ценный культурный слой Африки - самих людей, и только сохранив людей, Африка смогла стать великим оплотом христианства, каковым она является на сей день.

Протестантские миссии в Африке начались в Капской колонии со служения моравских братьев в XVIII в. К началу XIX в. миссионеры начали работу в трех областях: на западном побережье, начиная со Сьерра-Леоне, на восточном берегу, начиная с Эфиопии и Кении, и на юге, где они основали миссионерскую базу в Кейптауне.

Роберт и Мэри Моффат

Роберт Моффат был патриархом африканских миссий, человеком, оказывавшим глубокое влияние на эту часть мира больше чем полвека. Однако еще при жизни его основательно затмил знаменитый зять, и его часто называли "тестем Дейвида Ливингстона". Моффат из них двоих, тем не менее, был намного более выдающимся миссионером. Он был евангелистом, переводчиком, педагогом, дипломатом, исследователем и успешно сочетал все эти роли, став одним из величайших миссионеров Африки.

Он родился в Шотландии в 1795 г., вырос в скромных условиях, что позволило ему получить очень ограниченное образование и фактически никакой библейской подготовки. Его родители были пресвитерианами, с большой любовью относились к миссионерскому труду, и в холодные зимние вечера его мать собирала вокруг себя детей, чтобы почитать вслух истории о миссионерах-героях. Но Моффат не был склонен к духовным вещам. На какое-то время он "убежал в море", а в возрасте четырнадцати лет стал учеником садовника, научившись мастерству, которое пронес через всю жизнь.

В семнадцать лет Моффат переехал в Чешир, Англия, чтобы начать карьеру садовника. Именно здесь в 1814 г. он примкнул к маленькой общине методистов, которые собирались в фермерском доме неподалеку. Эта ассоциация согрела его сердце подобно тому, как сердце Уэсли "ощутило странное тепло" почти сто лет назад на улице Алдерсгейт, и это новое переживание дало ему гармоническое сочетание шотландского кальвинизма и методистского энтузиазма. На следующий год, услышав сообщение о нуждах миссионерского движения, прочитанное преподобным Уильямом Роби (William Roby), директором Лондонского миссионерского общества, Моффат обратился в этот Совет с просьбой найти ему работу миссионерского служителя. Несмотря на то что он получил рекомендацию Роби, общество ответило, что они не могут "принимать всех, кто предлагает свои услуги для миссионерской работы", но "обязаны отбирать тех, кто отвечает всем необходимым требованиям". Моффат, на их взгляд, в эту категорию явно не входил. Ему отказали.

Неудача никак не обескуражила Моффата. Он нашел новое место садовника рядом с домом Роби и начал изучать с ним богословие частным образом. Через год Моффат опять обратился в ЛМО, и на этот раз его приняли. ЛМО, основанное в 1795 г., в год рождения Моффата, являлось межконфессиональным евангелическим миссионерским советом. За прошедшие двадцать лет оно постоянно росло и имело миссионеров, обосновавшихся во всех частях света. Моффат был послан в Южную Африку с четырьмя другими миссионерами-новичками, и после восьмидесяти пяти дней морского путешествия они прибыли в Кейптаун. Так началась их миссионерская карьера.

Моффат надеялся начать свою жизнь миссионера женатым человеком. В последний год работы садовником в Англии он заинтересовался дочерью своего хозяина, Мэри Смит, которую считал девушкой с "теплым миссионерским сердцем". Хотя сам Смит положительно относился к миссионерству Моффата, он не горел большим желанием послать единственную дочь в далекую и чуждую страну. Итак, Моффат отправился в Африку один, прождав более трех лет, прежде чем родители Мэри неохотно согласились отпустить к нему свою двадцатичетырехлетнюю дочь.

Тем временем Моффат ознакомился с трудностями миссионерской работы и африканской культурой. Его беспокоили сильные предубеждения против миссионеров как со стороны англичан, так и со стороны датских колонистов. Он терял терпение, когда по этой самой причине правительственные чиновники вставали на пути евангелизации миссионерами глубинных районов страны. Но если правительственная политика его только тревожила, то аморальность людей и разногласия между самими миссионерами его просто потрясли. В письме секретарю Л МО в Лондон Моффат жаловался на то, что "...никогда раньше не было такого периода, когда команда миссионеров находилась бы в таком плачевном, печальном и (стыдно сказать) деградированном состоянии".

В то время как в ЛМО существовали некоторые проблемы (включая моральные недостатки), касающиеся определенной части миссионеров в Капской колонии, было много и таких людей, кто служил очень достойно. Первым миссионером в Южную Африку отправился Джон Т. Вандеркемп (John T. Vanderkemp), врач из Голландии. Хотя он был сыном пастора голландской реформатской церкви, хорошо образованный молодой Вандеркемп оставался религиозным скептиком до трагической гибели своей жены и дочери во время лодочной прогулки. Трагедия произошла на его глазах, что перевернуло его жизнь и привело к Христу. Вандеркемп прибыл в Капскую колонию в 1799 г., когда ему было уже за пятьдесят. Он работал в основном среди готтентотов, где, несмотря на многие трудности и разочарования, он крестил сотни обращенных. Его сильно огорчала торговля рабами, которую он наблюдал практически каждый день, и он тратил тысячи долларов, освобождая рабов, среди которых оказалась семнадцатилетняя девушка, Малагази, на которой он женился в возрасте шестидесяти - поступок, вызвавший горячее неодобрение среди колонистов, равно как и среди миссионеров. Вандеркемп умер в 1811 г., всего через двенадцать лет миссионерской службы, но он уже тогда был признан одним из пионеров ЛМО, внесших великий вклад в общее дело. Если бы Моффат пригляделся внимательнее, он увидел бы много верных, усердно трудившихся миссионеров, но, к сожалению, неверные люди (как обычно бывает) больше бросались в глаза.

После нескольких месяцев отсрочек Моффат и одна семейная пара получили разрешение посетить блеклые и сухие регионы Намакваленда в сотнях миль к северу от Кейптауна. Именно здесь Моффат впервые встретил Африканера, страшного вождя готтентотов, которого только что приручил голландский миссионер, покинувший территорию после приезда Моффата. Моффат провел почти два года в лагере Африканера, а затем пригласил его поехать в Кейптаун, чтобы белые колонисты могли сами увидеть потрясающие изменения, произведенные христианской верой в этом отверженном, который имел репутацию разбойника, производящего регулярные набеги на фермы колонистов. Такая тактика сработала. Где бы ни появлялся Моффат, его спутник производил на людей огромное впечатление, и звезда Моффата, как деятеля миссионерского движения, стала быстро восходить.

Демонстрация Африканера не была единственной причиной возвращения в Кейптаун. В декабре 1819 г. из Англии прибыла Мэри Смит, и через три недели они поженились. С самого начала это был счастливый союз, и таковым он оставался пятьдесят три года. Свой медовый месяц молодые провели в повозке в поездке, растянувшейся на шестьсот миль на северо-восток, в район Курумана. Поездка оказалась не очень романтичной. На их пути были пустыни, густые леса, им приходилось переходить болота, трясины и бурные реки, что заставило их благодарить небо за то, что они едут не одни. Во все время их путешествия с ними был одинокий миссионер.

Куруман в глазах Моффата сразу стал местом, наиболее подходящим для будущей миссионерской станции. Он надеялся, что Африканер и его люди также смогут туда переехать, но, к сожалению, Африканер умер до того, как этот переезд мог осуществиться. Миссионерский поселок расположился в устье реки Куруман, питаемой подземным источником, выбрасывавшим кристально чистую холодную воду. Как садовник, Моффат мог заранее представлять пышные фруктовые сады и огороды, орошаемые каналами, ухоженные заботливыми трудолюбивыми руками. Христианство и цивилизация могли развиваться рука об руку. Его мечты витали высоко, и постепенно, после многих лет трудов, Куруман действительно стал образцовой базой.

Первые годы Моффата в Курумане были наполнены трудностями. Они жили в примитивных условиях, их первым жилищем стала глиняная хижина, а кухня находилась отдельно от дома. Хотя Мэри не была приучена к тяжелой физической домашней работе, она удивительно быстро приспособилась к африканской жизни. Она стирала белье вручную в реке и готовила на открытом огне. Она смогла перебороть отвращение, моя полы коровьим навозом и даже советовала это делать другим: "Он лучше всего убирает пыль и убивает мошкару, которая иначе бы размножилась в изобилии".

Самой большой трудностью в Курумане было служение. Не все бечуаны, с которыми работал Моффат, были восприимчивы к Благой вести. Среди них имели широкое распространение племенные суеверия, и когда член племени, отвечающий за то, чтобы своевременно пролился дождь, не мог предотвратить длительной засухи, в неудаче обвиняли Моффата. В народе обычным делом считалось воровство, и дом Моффата обворовывался множество раз. "Наши труды, - писал Моффат, - можно сравнить с попыткой... землепашца превратить поверхность гранитной скалы в плодородную землю..."

Однако время шло, и уважение к Моффату среди бечуанов росло. В 1823 г., всего через несколько лет работы миссионеров в Курумане, ситуация в регионе стала меняться. Волны кочевых племен начали заполнять засушливые районы, что являло угрозу существованию всего племени бечуанов. Именно в это время Моффат применил свой дипломатический талант и посредством компромиссов и военных соглашений с другим племенем сумел отвратить надвигающееся уничтожение племени бечуанов. Моффат стал своеобразным штатским генералом и в этом качестве выехал на встречу с врагом. Хотя его усилия по сохранению мира потерпели поражение и вслед за этим последовала жестокая битва, однако нападающее враждебное племя было существенно ослаблено и отступило.

С этого момента Моффат стал в Курумане признанным лидером и пользовался всеобщим уважением. К сожалению, этому мало сопутствовал евангелический успех. Обращенных было всего несколько человек. Одной из тяжелых проблем явилась, как и для всех миссионеров, полигамия. К какому решению должен был прийти вновь обращенный, принимая новую веру, но уже имея множество жен? В этой ситуации не существует простого и легкого ответа и, соответственно, членство в церкви оставалось маленьким. Ситуация казалась обескураживающей, и Мэри в особенности имела склонность падать духом: "Неужели мы так и будем видеть и радоваться лишь самым малым плодам среди всех этих лишений и трудов, которые мы переносим; но как бы то ни было, наши руки часто опускаются в отчаянии".

Возможно, главной причиной медленного успеха в принятии христианства среди бечуанов было простое отсутствие взаимопонимания между ними и Моффатом в духовных областях. Моффат мало интересовался религиозными традициями бечуанов. Он стремился евангелизировать их, находясь под ложным впечатлением, что племя не имеет концепции Бога или "слова Божьего" на своем языке. Но еще большим недостатком его служения была неспособность выучить их язык. В течение нескольких лет его единственным способом общения оставался капско-голландский язык торговцев, который понимался частью бечуанов на уровне примитивного общения, но вряд ли был приемлем для изложения ясной картины Евангелия. Моффат потратил годы драгоценного времени, пытаясь пойти более коротким путем, но в конце концов понял, что единственно верным решением для передачи Благой вести станет изучение языка бечуанов, каким бы сложным он ни был. Он настолько уверился в необходимости этого, что в 1827 г. оставил Мэри с малышами, покинул свой любимый сад и ушел с несколькими местными жителями в лес, где почти на три месяца окунулся в изучение языка.

Возвратившись из своего добровольного заточения, Моффат был готов начать перевод Библии. Эта работа продвигалась очень медленно, на ее выполнение у него ушло двадцать девять лет. Начав с Евангелия от Луки, он мучился над каждым предложением и болезненно осознавал, что его перевод полон ошибок. (В одном случае местные были шокированы, узнав, что апостол Павел настаивал на том, чтобы верующие были вооружены винтовками.) Только огромное терпение и продолжительные проверки сделали перевод понятным. Но это было не единственной проблемой, с которой Моффат столкнулся в своей попытке передать Слово бечуанам в письменной форме. Печатание текста тоже стало сложным делом. После долгого пути в Кейптаун в 1830 г. он обнаружил, что издатели не хотят публиковать Писания на языке какого бы то ни было племени, боясь влияния уравнительных тенденций, которое может оказать печатное Слово Божье на низшие расы. Таким образом, Моффат, используя правительственный печатный станок, оказался вынужден сам напечатать Евангелие от Луки. В конечном счете он приобрел бесценный опыт печатника. В Куруман он привез с собой станок, подаренный миссии, чтобы отпечатать остальную часть Библии.

Перевод и публикация Библии часто казались бессмысленным и неблагодарным делом, но они принесли свои плоды. В 1836 г., проводя богослужение в отдаленном районе, Моффат был удивлен, когда молодой человек встал и начал цитировать отрывки из Евангелия от Луки. Он писал Мэри: "Ты бы плакала от радости, если бы видела то, что видел я".

Еще до того как его перевод стал доступным для людей, Моффат старался извлечь положительные результаты из освоения им чужого языка. Способность говорить на языке местного населения принесла ему новое понимание своего учения. Он основал школу с сорока учениками, и вскоре его Благая весть стала находить отклик в сердцах людей и последовало религиозное пробуждение. Первое крещение произошло в 1829 г., почти через десять лет после приезда Моффата в Куруман. В 1838 г. была построена большая каменная церковь, она стоит и по сей день.

Хотя успехи Моффата в основном ассоциируются с Куруманом, результаты его работы выходили далеко за его пределы. Фактически, ядро верующих в Курумане никогда не превышало двухсот человек, но его влияние испытали на себе африканцы за сотни миль вокруг. Вожди или их представители из отдаленных племен приходили в Куруман, чтобы послушать проповеди Моффата. Один из самых примечательных случаев произошел в 1829 г., когда великий и страшный Мозелекатце, один из самых знаменитых племенных вождей Африки, отправил пятерых посланников навестить Моффата и пригласить его к себе. Встреча Моффата и Мозелекатце стала незабываемым событием. Голый Мозелекатце был в восторге от того, что великий белый "вождь" проехал такое расстояние, чтобы встретиться с ним. Так началась тридцатилетняя дружба, основанная на глубоком уважении одного человека к другому. Хотя сам Мозелекатце так никогда и не обратился в христианство, но позже он позволил миссионерам, включая сына Моффата и жену его сына, Джона и Эмили, организовать миссионерскую базу на территории своего племени.

Часто Моффат в своих путешествиях уезжал очень далеко, но его мысли никогда не покидали Куруман. Куруман на многие годы стал образцом африканской цивилизации, где философия Моффата "Библия и плуг" претворялась в жизнь. Канал, вырытый людьми, был окружен пятьюстами акров садовых участков, возделываемых африканцами. Собственный дом Моффата состоял из каменного строения и большого закрытого заднего двора, где пять слуг выполняли домашнюю работу и где находилась огромная открытого типа кирпичная печь. Там царила домашняя атмосфера и все время играли дети (Моффаты имели десять детей, хотя из них выжили только семь, из которых пятеро активно участвовали в деятельности африканских миссий). Хотя Куруман был поселком, стоявшим в стороне от многолюдных путей, а не на главной дороге внутренней части континента, он привлекал столько посетителей, что Моффат иногда сожалел об атмосфере веселого цирка, мешавшей его работе над переводом Библии и проверке переведенного.

Проведя пятьдесят три года в Африке, использовав только один отпуск, Моффаты готовились уйти на пенсию. Они пережили несколько серьезных трагедий, в частности, смерть двух старших детей с промежутком в несколько месяцев в 1862 г., но работа продвигалась вперед. Уже активно трудилось несколько местных пасторов, а их сын, Джон, который присоединился к ним в Курумане, собирался продолжить работу в миссии. Это был печальный отъезд из Курумана и, наверное, несчастливая ошибка. Куруман был единственным домом, который они хорошо знали в течение полувека. Привыкать заново к Англии оказалось трудным делом, особенно для Мэри, которая умерла через несколько месяцев после возвращения. Моффат прожил еще тринадцать лет, став известным миссионерским деятелем. Он путешествовал по Британским островам, бросая вызов и старым, и молодым, говоря о глубокой потребности в благовестии и о нуждах Африки.

Дейвид Ливингстон

Никогда в анналах истории миссионерского движения не было человека более знаменитого, чем Дейвид Ливингстон. Он был героем, в котором отчаянно нуждалась викторианская Англия, и то признание, которое он заслужил, питало африканские миссии более ста лет. Он стал героем на все времена, и "после его смерти и погребения в Вестминстерском аббатстве, репутация Дейвида Ливингстона была защищена от оскорблений любого, кроме отчаянного еретика. Даже в середине XX столетия историки по-прежнему признавали его величайшим миссионером всех времен. Почти столетие он занимал место в пантеоне англоговорящих христиан как фигура вдохновенной святости и преданности. Он считался героем, сравнимым по степени значимости со святым Франциском Ассизским и святой Жанной д'Арк".

Нет сомнений в огромном влиянии, которое Ливингстон оказал на деятельность африканских миссий, но что касается его собственной миссионерской работы, то здесь возникает ряд сомнений. Ливингстон не был "суперсвятым", образ которого создали многочисленные ранние биографы. Скорее, он был хрупким и ранимым эмоциональным человеком с серьезными личными пороками, мешавшими всю жизнь его служению. Но, несмотря на недостатки, он явился человеком, которого Бог использовал больше, чем кого бы то ни было, чтобы привлечь внимание мира к ужасающим нуждам Африки.

Ливингстон родился в Шотландии, где родилось так много великих миссионеров (включая Роберта Моффата, за которым он последовал в Африку; Мэри Слессор; Чарлза Макея [Charles Mackay], который, в свою очередь, последовал за ним). Как и его тесть, Роберт Моффат, Ливингстон вырос в скромных условиях, но, в отличие от тестя, его выдающиеся способности и ненасытная жажда знаний вынудили его искать более высокого положения в жизни. Долгий и утомительный труд (с шести утра до восьми вечера) на текстильной фабрике, которым он занимался с десяти лет, не помешал его обучению. На первую свою недельную зарплату он купил учебник латинской грамматики и продолжил образование, записавшись в вечернюю школу. Это было трудное время, когда он занимался, заглядывая в свой учебник у прядильной машины, и сидел над домашними заданиями до полуночи.

Ливингстон воспитывался в благочестивой религиозной семье. В дни юности его родители покинули официальную англиканскую церковь и стали посещать общину индепендентов. [Индепенденты (англ. букв, "независимые") - наиболее радикально настроенная часть пуритан, то же, что конгрегационалисты. - Примеч. пер.] После обращения в подростковом возрасте он мечтал стать доктором-миссионером для Китая; но нужды семьи вынудили его отложить образование до 1836 г., когда ему исполнилось двадцать три. Даже тогда его образование было ограниченным. Несколько лет зимними месяцами он учился в Андерсеновском колледже в Глазго, а летом работал на ткацкой фабрике. Он изучал медицину и теологию, а в 1840 г., в возрасте двадцати семи лет, был готов начать свою миссионерскую деятельность.

Заявление Ливингстона в ЛМО было принято в 1839 г., но его план отплыть в Китай был нарушен переменами в международной обстановке.

Руководство ЛМО приостановило миссионерскую работу из-за трений между Британией и Китаем, которые привели к опиумной войне. Директора ЛМО считали, что Ливингстон должен отправиться в Вест-Индию, а пока его представили красивому, ростом в шесть футов, ветерану миссионерского движения Роберту Моффату. Моффат имел огромное влияние на пылкого молодого кандидата в миссионеры, очаровывая его волнующими рассказами о неограниченных возможностях евангелизации в районах за Куруманом в "огромной долине к северу", которую он "иногда видел в утреннем солнце, дымке тысяч деревушек, в которых не было ни одного миссионера".

С огромным желанием трудиться Ливингстон отплыл в Африку в декабре 1840 г. Потратив почти три месяца на изучение языка на борту корабля, он прибыл в Кейптаун в марте 1841 г. и жил там месяц до начала путешествия в Куруман, где должен был помочь в работе, пока не вернется Моффат. Ливингстон немедленно влюбился в Африку и насладился полностью своим путешествием в Куруман, описывая его как "бесконечное продолжение пикника". Однако африканская миссионерская работа не произвела на него такого же благоприятного впечатления. Он резко критиковал, и критиковал правильно, работу в Кейптауне. Там было собрано слишком много миссионеров для такого маленького участка, поэтому не оставалось ни места, ни возможности для проявления местным населением лидерских качеств. Дальнейшее разочарование ожидало его в Курумане. Представляя в своем воображении "тысячи деревушек", он удивился, обнаружив, что район так редко населен, и был потрясен, узнав о разногласиях между миссионерами: "Миссионеры в глубинке, к сожалению - печальное зрелище... Я буду рад, когда уеду в район повыше - подальше от их зависти и злобных укусов". Присутствие Ливингстона лишь усугубило ситуацию, и многие миссионеры откровенно желали, чтобы он "уехал в район повыше". Он жаловался, что "никакой христианской любви нет между многими, если не между всеми братьями" и им самим; по крайней мере, не больше, чем любви между "быком в упряжке и его бабушкой"".

Ожидая возвращения Моффатов из отпуска, Ливингстон совершил несколько вылазок на север, чтобы исследовать территорию. За свои два с половиной года ученичества в Курума-не он провел вдали от базы более года, и эта практика отъездов продолжилась и в дальнейшей его миссионерской деятельности. В 1843 г. Ливингстон совсем уехал из миссии. Он обустроился в лесистой и орошаемой территории Мабоста в двухстах милях к северу, чтобы основать второй Куруман. С ним были Рождер Эдварде (Roger Edwards), миссионер-мастеровой, и жена Эдвардса, прослужившие в Курумане по десять лет. С самого начала возникли проблемы. Эдварде отвергал навязываемое лидерство Ливингстона, который был не только новичком в Африке, но и на восемнадцать лет младше его.

Мабоста стала первым африканским домом Ливингстона. Здесь он построил "прочную хижину 50 на 18 футов" со стеклянными окнами, привезенными из Курумана. Здесь он столкнулся с извечными опасностями африканских джунглей. Принимая участие в охоте на львов, он подвергся нападению одного из них и был серьезно ранен. Хотя Ливингстон радовался, что выжил благодаря смелым действиям его африканских спутников и толстому жилету, его левая рука оказалась серьезно повреждена, и он остался инвалидом на всю жизнь.

К маю 1844 г., через три месяца после несчастного случая, Ливингстон почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы продолжить свои путешествия - в особенности потому, что затеял серьезное дело. Он направился в Куруман "засвидетельствовать почтение" старшей дочери Моффата, двадцатитрехлетней Мэри, которая только что вернулась с родителями из Англии. Ливингстон за период выздоровления несомненно убедился в недостатках одинокой жизни, и тем летом он "собрал... всю смелость, чтобы поставить этот вопрос ребром под одним из фруктовых деревьев". Как ответила Мэри сразу - неизвестно, но позже, в тот же год, Ливингстон писал своему другу: "Я, в конце концов, похоже, попался на крючок мисс Моффат", которую он описал другому другу, как "стойкую" и "трезвую леди".

Свадьба состоялась в Курумане в январе 1845 г., а в марте Ливингстоны отправились в Мабосту; но их пребывание там оказалось коротким. Ссоры с Эдвардсами продолжались, сделав совместное проживание двух семей невозможным; поэтому в тот же год, родив первого ребенка, Ливингстоны порвали с Мабостой, и глава семьи повез ее в Чонуейн, в сорока милях на север. Время в Чонуейне было счастливым для Ливингстонов, но они прожили там всего полтора года. Ужасная засуха в том районе вынудила миссионеров переехать вместе с племенем на северо-запад к реке Колобенг. Летом 1847 г., после рождения второго ребенка, Ливингстоны переехали в третий свой дом.

В течение семи лет Ливингстоны жили в Африке полукочевой жизнью. Иногда Мэри и дети оставались дома одни, в другое время она брала детей и сопровождала своего странствующего мужа. Но это, конечно же, нельзя было назвать хорошей жизнью. Однажды, когда Ливингстон надолго уехал из Чонуейна, он сообщал: "Мэри чувствует себя несколько одиноко среди развалин, и это совсем неудивительно, потому что она писала мне, что львы опять осмелели и по ночам бродят вокруг дома". Но сопровождать мужа тоже было очень сложным делом. В 1850 г., после очередного исследовательского путешествия с мужем, она родила четвертого ребенка, который умер вскоре после рождения, в то время как Мэри находилась в кратковременном параличе. Более оседлые Моффаты в Курумане не могли спокойно относиться к страданиям дочери. В 1851 г., когда они услышали от Мэри (которая опять была беременна), что Ливингстон собирался взять ее и "дорогих детишек" с собой в долгое путешествие по джунглям, миссис Моффат написала зятю колкое письмо в характерном для тещи стиле:

"...Мэри говорила мне, что в случае, если она забеременеет, вы не возьмете ее с собой, но позволите ей приехать сюда, после того, как благополучно отъедете... Но, к моему огорчению, я теперь получила письмо, в котором она пишет, что должна опять отправиться в утомительное путешествие вглубь страны, возможно для того, чтобы родить в поле. О, Ливингстон, что вы хотите этим сказать, неужели вам недостаточно, что вы потеряли одного милого малыша и едва сохранили остальных, в то время как мать вернулась домой с угрозой паралича? И все же вы опять намерены подвергнуть ее и детей опасностям исследовательского путешествия? Все до сих пор осуждают вашу жестокость, не говоря уже о неблагопристойности этого происшествия. Беременная женщина с тремя маленькими детьми вынуждена идти в компании людей противоположного пола - через дикие африканские джунгли, среди диких людей и диких животных! Если бы вы нашли место, где хотели бы начать миссионерскую деятельность среди местного населения - ситуация бы совершенно изменилась. Я не сказала бы ни слова, если бы речь шла о романтических прогулках при лунном свете, но отправиться с исследовательской партией - это противоречит здравому смыслу!

Остаюсь ваша в великом смятении. М. Моффат".

Могло ли это письмо изменить намерения Ливингстона, сказать трудно, но оно не дошло до адресата, и они отправились. 15 сентября 1851 г., через месяц после начала их исследовательского путешествия, Мэри родила пятого ребенка на реке Зуга. Этому событию Ливингстон посвятил только одну строчку в своем дневнике, большую часть повествования уделив восхищению по поводу открытия крокодильих яиц. Явно не принимая в расчет свое собственное участие в этом деле, Ливингстон жаловался на "частые беременности" жены, сравнивая результаты ее продуктивности с работой "крупной ирландской мануфактуры". И все же Ливингстон искренне любил своих детей и в последующие годы жалел, что уделял им мало времени.

К 1852 г. Ливингстон понял, что исследовательские путешествия по Африке были не совсем подходящими для жены и маленьких детей. Раньше он оправдывал свой риск так: "Это целое приключение - взять в путешествие жену и детей туда, где свирепствует лихорадка, африканская лихорадка. Тот, кто верит в Иисуса, разве откажется последовать куда угодно ради такого Капитана?" Но он больше не выдерживал критики родственников жены и других людей, поэтому в марте 1852 г. он отправил Мэри и детей из Кейптауна в Англию. Как он мог жертвовать семьей ради африканских исследований? "Ничто, кроме твердого убеждения, что этот шаг будет способствовать славе Христа, не могло бы оторвать меня от моих детей, осиротив их".

Последующие пять лет были для Мэри тяжелыми. Биограф писал, что она и дети не только остались "бездомными и без друзей", но также "часто жили в дешевых жилищах на грани нищеты". И среди постоянных миссионеров ЛМО ходили слухи, что Мэри впала в духовную тьму и топила свое плохое настроение в алкоголе. Но для

Ливингстона этот период был восхитительным и успешным, более волнующим, чем время, проведенное в Африке до этого. Ему особенно нечем было похвастаться за предыдущие одиннадцать лет. У него не было зрелых обращенных. У него не было процветающей миссии, не было церкви. Он был отчаявшимся исследователем, забитым обстоятельствами и связанным обязательствами перед семьей. Теперь он стал свободным. Глубины Африки манили его.

Самая первая и величайшая экспедиция Ливингстона провела его через континент вдоль реки Замбези. Отправив свою семью из Кейптауна, он неторопливо отправился на север, побывав в Курумане, а затем вернулся к своему любимому племени, макололо, где набрал несколько человек, которые должны были сопровождать его в экспедиции. Начав с Центральной Африки, они пошли по реке на северо-запад до побережья Луанды. Это было опасное путешествие с постоянными угрозами со стороны враждебных племен и страхом перед смертельной африканской лихорадкой, но у Ливингстона никогда не возникало соблазна повернуть обратно. Хотя в первую очередь этот человек стремился к исследованиям, он никогда не забывал о евангелизации. С собой он возил "волшебный фонарь" (ранняя версия проектора) с изображениями библейских сценок. Он сеял семена для будущих миссионеров. После шести месяцев напряженного пути Ливингстон и его спутники сделались героями, придя на побережье живыми.

Несмотря на приглашения капитанов отвезти его в Англию, Ливингстон, имея личное обязательство вернуться к племени макололо, повернул обратно вниз по Замбези к восточному побережью. Его возвращение на восток проходило медленнее из-за остановок, причиной которых стали более десяти приступов африканской лихорадки. За год он дошел до реки Линьянти, его изначального пункта отправления, а оттуда последовал дальше к великому водопаду, который он назвал Викторией в честь своей королевы. Теперь единственной целью Ливингстона было исследовать Замбези как возможный торговый путь с востока. Чем больше он встречал случаев бессовестной и жестокой торговли рабами со стороны португальцев и арабов, тем более убеждался, что только сочетание "коммерции и христианства" сможет спасти Африку. Он хорошо осознавал, что иностранные работорговцы не смогут вести свой бизнес без сотрудничества с африканцами (одно племя берет представителей вражеского племени в плен, а затем продает их работорговцам) и предлагал разрешить законную торговлю в Африке; а это, как он верил, возможно лишь при условии обнаружения судоходного торгового пути.

Хотя экспедиция Ливингстона не прошла по всей длине реки Замбези, Ливингстон все же достиг берега в мае 1856 г., твердо (хотя и неверно) заявив, что Замбези судоходна. Его путешествие опять закончилось счастливо, но Ливингстон почувствовал разочарование, когда на западном берегу среди своей почты не нашел писем от Мэри.

Когда Ливингстон вернулся в Англию в декабре 1856 г., после пятнадцати лет пребывания в Африке, его приветствовали как национального героя. Пробыв всего три дня со своей семьей, он отправился в Лондон, откуда начал годичное турне, выступая перед восхищенной публикой, принимая высочайшие национальные награды. За год пребывания в Англии Ливингстон написал свою первую книгу "Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке", а также явился вдохновителем создания нескольких новых миссионерских обществ. Это был период большой славы в его жизни, а также время принять решение. Прежде чем вернуться в Африку в 1858 г., Ливингстон порвал свои отношения с ЛМО и принял приглашение британского правительства, которое предоставило ему больше финансов и снаряжения.

За оставшиеся пятнадцать лет жизни Ливингстон никогда не удостаивался таких почестей, как в 1857 г. Он вернулся в Африку в сопровождении официальных лиц, со снаряжением для своей второй экспедиции, и обнаружил, что Замбези не судоходна. Вторая река, которую он прошел в предыдущем путешествии, белая от пены над многочисленными порогами, была окружена скалистыми ущельями. Разочарованный, он повернул на север (ближе к восточному побережью), чтобы исследовать реку Шире и озеро Ньяса. К сожалению, работорговцы шли по следам его экспедиций и, таким образом, на какое-то время его исследования и открытия в большей степени помогали работорговцам, а не миссионерам.

Миссионеры также последовали его путем в район реки Шире, но не без горьких жертв. Миссионеры Университетской миссии в Центральную Африку (УМЦА), основанной в результате вдохновляющих речей Ливингстона в Кембридже, отправились туда с пылким энтузиазмом и ложной уверенностью в благоприятных для исследования условиях Ливингстон не был организатором, и вскоре миссия оказалась в полном смятении. Епископ Чарлз Маккензи (Charles Mackenzie), священник и руководитель партии, был фигурой противоречивой. Говорили, что он "прибыл в Восточную Африку с епископским сопровождением в одной руке и винтовкой в другой", и он без всяких колебаний готов был использовать винтовку. Более того, этот человек раздал ружья дружественным африканцам, чтобы оказать сопротивление злобному племени айява, занимавшемуся торговлей людьми. Его поведение вызвало скандал и серьезно повредило репутации УМЦА. Менее чем через год Маккензи умер, а остальные члены его партии исчезли в африканских джунглях, включая жену Ливингстона, Мэри, которая оставила детей в Англии, чтобы присоединиться к мужу в 1861 г.

Ливингстон вновь вернулся в Англию в 1864 г., но на этот раз его приняли с меньшим восторгом. Вторая экспедиция не имела того успеха, на который он надеялся, а его репутация была подмочена. Многие члены его команды, когда-то увлеченные своим бесстрашным предводителем, горько жаловались на неограниченную власть руководителя.

В 1865 г. Ливингстон вернулся в Африку, чтобы начать третью и последнюю экспедицию. На этот раз он пытался открыть источник Нила. Он не взял с собой европейцев и не видел ни одного из них в течение почти семи лет. Это время для него было самым трудным. Он очень плохо питался, его мучили лихорадка и кровотечения, а продукты часто крали арабские работорговцы. И все же нельзя сказать, что этот период был совсем несчастливым. Он не сумел обнаружить источник Нила, но сделал несколько других значительных открытий и нашел примирение с собой и окружающими (кроме вечно живой работорговли, что сильно тревожило его совесть). Время шло, африканцы привыкли к бородатому, беззубому и потрепанному старику, который часто рассказывал им о своем Спасителе.

В последние годы жизни Ливингстона в Африке периодически возникали слухи о том, что он умер. Хотя его репутация не была незапятнанной, люди во всем мире все же смотрели на него с благоговением и огромным интересом, всегда готовые узнать что-нибудь новое об этом эксцентричном старом человеке, пропадающем в дебрях Африки. Именно любопытство публики подтолкнуло редактора газеты "Нью-Йорк геральд" послать своего многосторонне образованного и честолюбивого репортера, Генри Стэнли (Henry Stanley), на поиски Ливингстона, живого или мертвого. После нескольких месяцев пути Стэнли отыскал Ливингстона в Уджиджи у озера Танганьика в конце 1871 г. Первая встреча была неловкой. Стэнли слез с лошади, поклонился и начал разговор нелепой фразой (которая впоследствии стала известной всем) "Доктор Ливингстон, я полагаю..."

Появление Стэнли стало приятной неожиданностью для Ливингстона: он привез лекарства, пищу и другие припасы, в которых исследователь так отчаянно нуждался. И что, может быть, важнее всего, он явил собой объект общения и новостей из внешнего мира. Между двумя столь разными людьми возникла глубокая и нежная дружба; и с трогательной благодарностью Стэнли описал те месяцы, что они провели вместе:

"Я жил с ним в течение четырех месяцев и четырех дней в одной хижине, одной лодке или одной палатке и никогда не видел в нем никаких недостатков. Я отправился в Африку с предубеждением против религии, как самый неверующий человек во всем Лондоне. Для репортера моего типа, рассказывающего только о войнах, митингах и политических сборищах, сентиментальные чувства не были важны. Но здесь для меня наступила долгая пора размышлений. Я очутился вдали от мирской жизни. Я увидел там одинокого старика и спросил себя: "Почему он здесь? Что его вдохновляет?" Через четыре месяца после нашей встречи я понял, что слушаю его, удивляясь тому, что старик выполняет слова заповеди "Иди, следуй за Мной". Но мало-помалу, видя его благочестие, его мягкость, его рвение, его искренность и то, как спокойно он выполняет свое дело, я был им обращен, хотя он и не пытался сделать это".

Ливингстон прожил чуть больше года после отъезда Стэнли. Африканские слуги нашли его мертвым, стоящим на коленях у походной койки утром 1 мая 1873 г. Они любили старика и отдали ему дань уважения, доставив его тело и бумаги бывшим коллегам на побережье. Они похоронили его сердце под деревом мпунду, тело высушили на жарком африканском солнце, пока оно не стало мумией, и по суше провезли полторы тысячи миль к морю.

В Англии Ливингстону устроили правительственные похороны в Вестминстерском аббатстве, где присутствовали именитые гости со всей страны. Это был день траура для его детей, пришедших попрощаться с отцом, которого они никогда по-настоящему не знали; но это был особенно печальный час для семидесятивосьмилетнего Роберта Моффата, медленно шедшего по проходу перед гробом, в котором лежал человек, несколько десятков лет назад в этом самом городе вдруг увидевший в своем воображении "тысячи деревушек и ни одного миссионера в них".

Генри М. Стэнли

Смерть Дейвида Ливингстона оказала огромное психологическое воздействие на весь англоговорящий мир. Миссионерское рвение достигло наивысшего накала, и молодые мужчины и женщины добровольцами устремлялись в заморские дали, несмотря на трудности и риск. Частью это стремление было вызвано исследовательской работой Генри Стэнли, который подхватил эстафету Ливингстона и с твердым упорством продолжил ее. Его путешествие через Африку, длившееся 999 дней, заинтриговало весь мир и заставило миссионерские общества искать своей доли удачи на Черном континенте.

Хотя Генри Стэнли исповедовал обращение под влиянием Ливингстона и был полон решимости продолжить работу своего дорогого друга, он оказался нежелательным кандидатом для миссионерской работы. Урожденный Джон Роулендс (John Rowlands), он появился на свет в 1841 г. (в год, когда Ливингстон прибыл в Африку), незаконнорожденный сын представителей британского рабочего класса. В возрасте шести лет его отдали на попечение жестокого хозяина работного дома, где он оставался до тех пор, пока подростком не сбежал в Новый Орлеан. Там его усыновил Генри Стэнли, богатый бездетный торговец, который вскоре отправил беспокойного юнца прочь от себя работать на плантации. Во время Гражданской войны молодой Стэнли (который взял себе имя приемного отца) примкнул к войскам конфедератов, был ранен и взят в плен. Прослужив какую-то часть своего тюремного срока, он перешел на сторону Штатов; но вскоре его отстранили от службы по медицинским показаниям. После этого Стэнли работал в доках и клерком; потом поступил на службу в федеральный флот, но через короткое время дезертировал и стал журналистом. В этой должности он поехал в Малую Азию, но, прежде чем успел закончить задание, был пойман и бит бандой пиратов. В 1867 г. Стэнли вернулся в Соединенные Штаты, работая над темой военной кампании генерала Хенкока против индейцев, а позже в том же году начал писать репортажи для "Нью-Йорк геральд". В 1871 г. он был по заданию газеты в Африке, когда впервые увидел Дейвида Ливингстона, человека, который стал для него героем и отцом.

После четырех месяцев в Африке, наскоро закончив торопливо написанный бестселлер "Как я нашел Ливингстона" ("How I Found Livin-gstone"), Стэнли составил план собственной исследовательской экспедиции в Африке, которую начал через год после смерти Ливингстона. Стэнли считал себя исследователем, равно как и свободным миссионером, поэтому по прибытии в Уганду он некоторое время пробовал себя в переводе Библии. Но величайшим вкладом Стэнли в миссионерское дело были его статьи и письма. Он сделал больше для миссионерского движения одним эмоционально написанным им письмом (опубликованным в "Дейли телеграф"), чем многие миссионеры сделали за всю свою жизнь. Он страстно умолял прислать миссионеров: "О, если бы благочестивые миссионеры-практики только приехали сюда! ...Какое поле и какой урожай созрел для их серпа цивилизации... Только практичный христианский учитель может научить этих людей тому, как стать христианами, лечить их болезни, строить им дома... Не нужно бояться тратить деньги на такие миссии..."

Экспедиция Стэнли в 999 дней через Африку из Момбасы в устье реки Конго была дорогим удовольствием не только в перерасчете на британские фунты, но и в плане человеческих потерь. Он начал свои исследования вместе с тремя европейцами и 356 африканцами и достиг западного побережья, потеряв почти всех, за исключением восьмидесяти двух африканцев. В отличие от Ливингстона, Стэнли ненавидел Африку и боялся ее людей: "Величайшая и все время подстерегающая нас опасность кроется в том, что мы каждый раз встречаем дикое завывание аборигенов-каннибалов, как только они замечают нас... Ощущение опасности присутствует всегда, будь то сон или явь". Стэнли не гнушался брать в руки оружие и использовать его против угрожавшего им местного населения, явно игнорируя (как это делал Маккензи) вопрос о том, нужно ли стараться нести миссионерство, если оно требует вмешательства военной силы. Для Стэнли то был вопрос жизни и смерти, а не философские рассуждения.

Несмотря на все опасности и смерть людей, экспедиция Стэнли была монументальным достижением, и миссионерские общества стремились последовать его примеру. Первой последовала этому примеру Внутренняя миссия

Ливингстона, внеконфессиональное общество, созданное по образцу Китайской внутренней миссии. Она организовала семь миссионерских баз вдоль южных притоков реки Конго, но смертельные опасности африканских джунглей пожинали свой урожай, и жизнь миссий оказалась короткой. За Стэнли последовали другие миссии и несколько десятилетий добивались установления связи между восточным побережьем и западным через цепь миссионерских станций.

Джордж Гренфелл

Джордж Гренфелл (George Grenfell) был одним из многих британских граждан, вдохновленных трудами Ливингстона и привлеченных в Африку его смертью. Гренфелл родился в Корнуолле, Англия, в 1849 г. Хотя его семья принадлежала к государственной англиканской церкви, где в воскресных школах занимались их дети, Джордж и его младший брат перешли в баптистскую воскресную школу, чтобы избежать насмешек и преследований со стороны другого подростка. Здесь у Джорджа проснулся интерес к духовным вопросам. Он был обращен в возрасте десяти лет и вскоре после этого, читая первую книгу Ливингстона, решил посвятить жизнь африканской миссии. Проработав несколько лет на складе, одновременно исполняя обязанности светского служителя в церкви, Гренфелл поступил на год в баптистский колледж в Бристоле, чтобы подготовиться к миссионерскому служению.

В ноябре 1874 г., в возрасте двадцати пяти лет, Гренфелл был принят Баптистским миссионерским обществом (та же самая миссия, что привлекла к служению Уильяма Кэри примерно восемьдесят лет назад), а в следующем месяце он уехал в Камерун. В 1876 г. он приехал в Англию, чтобы жениться на мисс Хоукс, которая вернулась с ним в Африку. Менее чем через год она умерла, оставив Гренфелла в горе и раскаянии: "Я совершил ужасную ошибку, привезя мою дорогую жену в этот смертельный климат Западной Африки". Гренфелл повторно женился два года спустя, но на этот раз на цветной женщине из Вест-Индии, которая также незадолго до того овдовела.

После трехлетнего ученичества в Камеруне Гренфелл был назначен на работу в недавно ставший доступным район реки Конго, что оказалось возможно после открытий Стэнли в его исследовательском путешествии в 999 дней. Гренфелл надеялся проложить дорогу посредством сети миссионерских станций через всю Африку и смело взялся за дело. Он путешествовал на речном пароходе "Мир", который построил собственными силами после того, как три инженера, присланные один за другим для выполнения этой задачи, умерли. Несколько лет "Мир" был для Гренфелла и его семьи домом.

Конго, как и любая другая территория в Африке, вполне заслуживала репутации "кладбища белого человека". В первый срок служения из четырех миссионеров выжил только один. И все же Гренфелл умолял присылать новых: "Если вскоре не подъедут еще люди, миссия на Конго провалится и работа, которая стоила так много трудов, пойдет насмарку". Его собственная семья также не избежала цепкой хватки смерти. Четверо из его детей были похоронены в Конго, включая его старшую дочь, Пэтти, которая приехала из Англии помогать ему в работе еще подростком.

Но джунгли, кишащие болезнями, оказались не единственным препятствием, стоявшим на пути распространения христианства в Конго. Недружелюбные племена, известные своим каннибализмом, постоянно угрожали их жизни. Гренфелл вспоминает двадцать ужасных случаев "бегства от каннибалов". "Это люди дикие и коварные, ибо несколько раз после периодов кажущихся дружелюбных встреч вдруг, без какой-либо причины, кроме собственного откровенно "проклятого характера", как сказали бы янки, они начинают пускать в нас свои отравленные стрелы".

Самым большим препятствием для Гренфелла были все же не болезни и не каннибализм, а бельгийское правительство. Король Леопольд рассматривал Конго как собственное частное владение, и миссионеры сталкивались с ограничениями на каждом шагу. Правительственные чиновники требовали у Гренфелла изготовленные им собственноручно карты и личные записи для использования в собственных захватнических целях, а позже они конфисковали его пароход. Образование свободного государства Конго стало благоприятным событием для миссионеров, и Гренфелл, самый опытный исследователь в этой области, принял предложение правительства установить южную границу государства. Но это сотрудничество длилось недолго. Стали известны случаи жестокого отношения бельгийцев к конголезцам (в попытке заполучить каучук), и Гренфелл не мог сдержать праведного гнева. В попытке заставить этого человека замолчать, чиновники назначили его в комиссию по защите местного населения; но когда он понял, что комиссия была бутафорской, он решительно воспротивился подобной работе. Вслед за этим правительство отказалось выделить ему новые участки земли для организации миссионерских станций, затем его уведомили о том, что определенные дети из его миссионерских школ будут подготовлены на должность священников, потому что эта страна, "как римско-католическое государство, не имеет права помещать сирот под опеку какой бы то ни было другой организации, кроме Римско-католической церкви".

Несмотря на существование значительных препятствий, Гренфелл достиг удивительных успехов за время своего служения в Конго. Исследовательская работа первооткрывателя стала лишь частью его великих достижений. Он контролировал работу баптистских миссий в Конго в течение двадцати лет и был свидетелем великого духовного пробуждения в собственной миссии в Болобо. В 1902 г. он писал: "Вы будете рады узнать, что здесь, в Болобо, какими бы близорукими мы ни были, мы не без свидетельства прогресса и благословения. Люди все больше хотят слышать и распространять Благую весть, которой так долго пренебрегали. Фактически многие исповедуют то, что отдали свои сердца Господу Иисусу, и действительно существуют признаки наступления добрых времен". Рост действительно продолжался, и вскоре появилась нужда в большей церкви. Во время своих путешествий Гренфелл видел значительные перемены. Он говорил, что там, где двадцать лет назад его гнали копьями, теперь приветствовали песнями "Прославляйте Иисуса" .

Хотя бельгийское правительство помешало Гренфеллу завершить организацию сети миссионерских станций, связанных со станциями Церковного миссионерского общества на Востоке, он продолжал свою пионерскую работу до самой смерти от африканской лихорадки в 1906 г.

Александр Макей

В то время как Гренфелл и баптисты осваивали Африку с запада, Церковное миссионерское общество (образованное Англиканской церковью) продвигалось с востока в попытке исполнить мечту Стэнли опутать континент сетью миссионерских станций. Иоганн Людвиг Крапф (Johann Ludwig Krapf), немецкий лютеранин, был первым великим миссионером ЦМО, который начал мечтать об этом. Он был одним из многих лютеран из Германии, заполнивших ряды ЦМО, когда не многие англичане захотели принести необходимые жертвы. Задолго до экспедиции Стэнли он первопроходцем устремился впереди протестантских миссий на восточный берег. В 1844 г., после того как его изгнали из Эфиопии, Крапф основал станцию на побережье у Момбаса в Кении. К сожалению, победа была омрачена смертью жены и ребенка. Крапф занимался своей первопро-ходческой миссионерской работой более двадцати лет, сделав несколько замечательных открытий, но так и не осуществив мечту охватить сетью Евангелия всю Африку.

Самым замечательным миссионером, отправленным ЦМО на восточное побережье, был Александр Макей, который прибыл в Африку в 1876 г., через полтора года после появления на западном побережье Гренфелла. Макей был хорошо образованным шотландцем, инженером по профессии, мастером на все руки, с острым и любознательным умом и способностями к лингвистике и теологии. Он был одним из восьми миссионеров, посланных ЦМО в 1876 г. в ответ на волнующее воззвание Стэнли к христианскому миру, в котором он сообщал просьбу короля Мтезы из Уганды об отправке туда миссионеров.

Как лидер этой команды миссионеров, Макей ощущал Богом данную ответственность. В своем прощальном послании он выразил смелую решимость, которая требовалась для такого предприятия: "Я хочу напомнить комитету, что за шесть месяцев они, возможно, услышат, что кто-то из нас умер. Да разве существует вероятность того, что из восьми англичан, отправляющихся в Центральную Африку, все должны остаться в живых после полугода пребывания там? По меньшей мере один из нас - может быть, я - наверняка погибнет до этого. Когда новости дойдут до вас, не отчаивайтесь, но немедленно пошлите кого-нибудь другого занять освободившееся место". Слова Макея все еще звенели в ушах директора, когда до него дошли вести, что один из восьмерых умер. За первый год на африканском кладбище остались пять миссионеров, а к концу второго года в живых остался только Макей.

Хотя иногда Макей чувствовал дыхание смерти, он отказывался отступить. К 1878 г., через два года после своего прибытия, он построил (с помощью африканцев) дорогу в 230 миль с побережья до озера Виктория. Но там его уже никто не ждал. Он прибыл вскоре после убийства двух товарищей-миссионеров, а остальные его коллеги уехали из-за плохого здоровья.

Достигнув озера Виктория, Макей построил лодку и пересек озеро в Энтеббе, где встретился с королем Мтезой. В то время как Мтеза и его приближенные радостно приветствовали Макея, его появление встретило резкий протест со стороны других слоев населения, в частности, католиков и мусульман. Сам Мтеза обладал ярко выраженным языческим характером, ежедневно казнил своих подчиненных по пустяковым обвинениям и, как говорят, имел самое большое количество жен из всех людей в истории. Макей воспользовался всей свободой, предоставленной ему Мтезой, и немедленно начал проповедовать Евангелие народности баганда, найдя их дружелюбными и стремящимися к знаниям. Его всегда окружали дети, а взрослые всех возрастов молили его научить их читать, поэтому Макей начал переводить Писания. Он проводил долгие часы за печатным станком, и его труды были щедро вознаграждены. К концу 1879 г., через год после своего прибытия, он писал: "Каждый день сюда приходят толпы людей за назиданием, в основном желая научиться читать". В 1882 г. произошло первое крещение, а двумя годами позже поместная церковь объединяла уже восемьдесят шесть африканцев.

Многое мешало росту церкви. На жизнь Макея неоднократно покушались и арабы, и римские католики. Ситуация стала критической после смерти Мтезы в 1884 г., когда воцарился его сын, Мванга. Начались леденящие кровь преследования христиан. В 1885 г. более тридцати мальчиков-христиан были сожжены живьем за отказ подчиниться гомосексуальным домогательствам Мванги. Позже в том же году Джеймс Ханнингтон (James Harming-ton), англиканский епископ, попытался войти в Уганду с востока, но был убит по приказу Мванги. Напряжение достигло предела, когда вспыхнула настоящая гражданская война между местными протестантами и католиками, закончившаяся кровавой битвой при Менго. Это был позорный эпизод, конец которому положило только военное вмешательство англичан и разделение страны на протестантские и католические сферы влияния.

Все эти годы над Макеем постоянно висела угроза изгнания из страны, но его ценность как квалифицированного инженера предотвращала исполнение этих угроз до 1887 г., когда арабы все же убедили Мвангу выслать его. Макей продолжил свое служение в Танганьике на южной оконечности озера Виктория, где вел дальнейшую работу по переводу и печатанию Библии и предоставлял убежище христианским беженцам из Уганды. В 1890 г., в возрасте сорока лет, этот одинокий и часто живший уединенно миссионер умер от малярии. После его смерти один из коллег горестно жаловался на невосполнимую утрату, выразив свою мысль простой, но красноречивой фразой: "Из десятков других никогда не получится одного Макея".

Борьба за распространение Евангелия в Уганде не завершилась смертью Макея. ЦМО не удалось запугать. В 1890 г., в год смерти Макея, в Уганду приехал Альфред Р. Такер (Alfred R. Tucker), благочестивый англиканский епископ, и с благословенной помощью африканских евангелистов вырастил церковь до шестидесяти пяти тысяч членов. Его непоколебимая приверженность расовому равенству привела к возникновению оппозиции среди коллег-миссионеров, но его идеи одержали победу, и церковь в Уганде расцветала.

Мэри Слессор

Исследовательская и миссионерская деятельность Ливингстона и Стэнли вдохновила множество мужчин и женщин на то, чтобы посвятить свою жизнь Африке. Неудивительно, что многие женщины представляли себе свое служение под защитой миссионерской станции, огороженной забором и обустроенной всем необходимым, как в Курумане, где Мэри Моффат провела большую часть своей жизни.

Исследования и работа первооткрывателя никак не представлялись трудом легким и предназначенным для одинокой женщины-миссионерки - по крайней мере до тех пор, пока не появилась Мэри Слессор.

История Мэри Слессор, как и жизнь любого миссионера в современной истории, была романтизирована до неузнаваемости. Ее образ викторианской леди, одетой в платья с высоким воротником, в ниспадающих до щиколоток юбках, смело шагающей по африканским джунглям, залитым ливнями, или сидящей в каное с раскрашенными племенными воинами, так далеко отстоит от реальной жизни и работы босоногой, небрежно одетой рыжеволосой рабочей женщины, которая жила на манер африканцев в глиняной кибитке, а ее лицо (часто без вставных зубов) временами было покрыто ожогами от нестерпимо жаркого африканского солнца. И все же ее успех миссионерки и первопроходца был удивительным, а то чувство единения, которое она ощущала по отношению к африканцам, равняло ее с немногими другими людьми. Она отличилась тем, что была первой женщиной в должности вице-консула Британской империи, и ей еще при жизни были оказаны почести и выражено величайшее уважение со стороны коллег-миссионеров. Они хорошо ее знали и, несмотря на недостатки и эксцентричность, ценили как великую женщину и Божьего человека, каковой она и была в действительности.

Мэри Митчелл Слессор, вторая из семи детей, родилась в Шотландии в 1848 г. Ее детство омрачалось нищетой и семейными неурядицами, ссорами, происходившими в основном из-за периодической безработицы ее отца-алкоголика, который как-то раз выкинул Мэри на улицу ночью, вернувшись домой пьяным. В возрасте одиннадцати лет Мэри начала работать вместе с матерью на текстильной фабрике по полдня, продолжая в то же время учиться. К четырнацати годам она работала по десять часов в день, чтобы прокормить семью, потому что в семье появился седьмой ребенок. Следующие тринадцать лет Мэри трудилась на фабрике и стала в семье основным кормильцем.

Хотя позже она говорила о себе как о "дикой девчонке", ранние годы Мэри прошли в работе на фабрике и дома. На развлечения не было ни времени, ни возможности в перенаселенном и грязном районе, где проживал рабочий класс и где ютилась ее семья. К счастью, церковная деятельность давала ей возможность на время забыть о доме. Обращенная подростком через внимательную заботу жившей пожилой вдовы по соседству, Мэри вскоре стала очень активной помощницей в своей поместной пресвитерианской церкви. Она преподавала в воскресной школе, а после смерти своего отца вызвалась служить добровольцем, помогая миссионерской работе в городе. Когда ей было чуть за двадцать, она стала сотрудничать с Королевской уличной миссией, что обеспечило ей практический опыт для будущей миссионерской деятельности. Сколько раз ей приходилось сталкиваться с потоками грязных слов и непристойным поведением уличных банд, пытавшихся помешать ее собраниям на открытом воздухе. Смелость, которая так пригодилась позднее, была развита в трущобах Данди.

Зарубежные миссии глубоко заинтересовали Мэри с раннего детства. Миссионерские собрания были частым явлением в ее церкви, и миссионеры, приезжавшие в отпуска, просили новых работников. Она с живейшим интересом наблюдала за прогрессом Миссии Калабар, образованной за два года до ее рождения. Тепло относившаяся к миссиям мама Мэри надеялась, что ее единственный выживший сын, Джон, станет членом зарубежной миссионерской экспедиции. Его смерть, когда Мэри исполнилось двадцать пять, разбила мечты матери. Но что касается Мэри, ее мысли о миссионерской работе были вызваны желанием уйти с работы на фабрике и занять место брата. Миссия Калабар всегда принимала женщин, и Мэри знала, что ее встретят приветливо и возьмут в свой штат. Смерть Дей-вида Ливингстона укрепила ее решение, и ей осталось только разорвать тесную связь со своей семьей.

В 1875 г. Мэри обратилась в общество и была принята Миссией Калабар, а летом 1876 г., в возрасте двадцати семи лет, она отплыла в Калабар (расположенный в современной Нигерии), давно известный своей работорговлей и смертоносным климатом. Первые годы в Африке Мэри провела в Дьюктауне, где преподавала в миссионерской школе и посещала африканцев, параллельно изучая язык. Его она выучила быстро, но своим назначением осталась недовольна. Как фабричная девчонка, она никогда не чувствовала себя в своей тарелке в комфортной обстановке и при сытом образе жизни, которые вели несколько миссионерских семей, удобно устроившихся в Дьюктауне. (Несомненно, они также были достаточно сдержанны по отношению к ней - двадцатидевятилетней женщине, которая намеренно влезала на каждое дерево, на которое можно было залезть между Дькж-тауном и старым городом.) Жизнь казалась скучной и серой. Она хотела получить больше результатов от своего миссионерского служения, чем те, которые ей предлагало существование в Дьюктауне. Всего лишь через месяц после приезда туда она писала: "Не стоит обладать особой благодатью, чтобы сидеть тихо. Так трудно ждать". Ее сердце было настроено на первопроходческую работу в глубинке, но такую "привилегию" нужно было заслужить.

Почти через три года пребывания в Африке, когда Мэри уже была ослаблена несколькими приступами малярии (а еще более - тоской по дому), ей разрешили приехать в отпуск восстановить здоровье и повидаться с семьей. Она вернулась в Африку посвежевшей и вдохновленной новым назначением в Старый город, за три мили вдоль реки Калабар. Здесь она работала самостоятельно и жила так, как хотела - в глиняной хижине, питаясь местной едой, что позволяло ей выделять большую часть миссионерской заработной платы своей семье. Работа более не казалась ей скучной. Она проверяла деятельность школ, распределяла лекарства, выступала на диспутах и заменяла мать нежеланным детям. По воскресеньям она становилась окружным проповедником, проделывая многомильные переходы через джунгли из деревни в деревню, делясь Благой вестью с теми, кто хотел ее слышать.

Благовествование в Калабаре проходило медленно и трудно. Среди местных племен преобладали колдовство и спиритизм. Жестокие племенные обычаи превратились в традиции. Было почти невозможно переубедить людей в чем-либо. Одной из наиболее ужасающих традиций стало убийство близнецов. Согласно суевериям, рождение близнецов было проклятием, приносимым злым духом, который становился отцом одного из детей. В большинстве случаев оба близнеца жестоким образом умерщвлялись, а мать изгонялась племенем и отправлялась на территорию, являвшуюся резервацией для отверженных. Мэри не только спасала близнецов и служила матерям, но и неустанно боролась против сторонников этого языческого ритуала, иногда рискуя собственной жизнью. Она смело вмешивалась в племенные дела и постепенно заслужила уважение, до того неслыханное для женщины. Но после трех лет работы Мэри опять серьезно заболела и более не могла оставаться в Африке.

Во второй отпуск Мэри уехала вместе с малышкой Джени, одной из двойни шести месяцев от роду, которую она спасла от смерти. Хотя Мэри отчаянно нуждалась в отдыхе, на родине ее забросали просьбами о встречах. Она и Джени явились сенсацией, и так велика была нужда в свидетельствах Мэри, что комиссия миссионерского общества продлила ей отпуск. Потом Мэри задержалась еще, ухаживая за больной матерью и сестрой; но наконец в 1885 г., почти через три года отсутствия, она вернулась в Африку, полная решимости проникнуть дальше в глубинку.

Вскоре после своего возвращения Мэри получила известие о смерти матери, а через три месяца после этого - о смерти сестры. Другая сестра умерла во время ее отпуска, и теперь Мэри осталась одна, без тесной связи с родиной. Она впала в уныние, ее охватило чувство одиночества: "Нет никого, кому я могла бы написать и рассказать обо всех своих делах и печалях и о всякой чепухе". Но вместе с чувством одиночества и печали пришло ощущение свободы: "Теперь Небеса для меня ближе, чем Британия, и никто не будет сожалеть обо мне, если я отправлюсь вглубь страны".

Глубинкой Мэри считала Окойонг, дикую территорию, на которой гибли другие миссионеры, осмелившиеся проникнуть через ее границы. Послать одинокую женщину к окойонгам многими считалось равнозначным сумасшествию, но Мэри твердо решила ехать, и ее невозможно было разубедить. Несколько раз посетив этот район вместе с другими миссионерами, Мэри пришла к убеждению, что первооткрывательская работа более всего подходит для женщин, которые, как она верила, меньше могли напугать дикие племена, чем мужчины. Поэтому в августе 1888-го, с помощью своего друга, короля Эйо из Старого города, она была на пути на север.

В последующие четверть века и даже больше Мэри продолжала миссию первооткрывателя в районах, где не мог выжить ни один белый человек. Пятнадцать лет (за вычетом двух отпусков) она жила с окойонгами, обучая их, ухаживая за ними, разрешая их споры. Ее репутация миротворца стала известной во всех близлежащих районах, и вскоре она выполняла роль судьи во всем регионе. В 1892 г. она стала первым вице-консулом в Окойонге и эту правительственную должность занимала много лет. Она исполняла функции судьи и возглавляла заседания суда, разбирая дела, относящиеся к земле, долгам, семейным проблемам и подобное. Ее методы были необычны по британским стандартам (она часто отказывалась вынести решение одна по какому-либо свидетельству, если знала лично о наличии других факторов), но ее методика прекрасно подходила для африканских условий. Хотя Мэри глубоко уважали как судью и благодаря ее влиянию колдовство и суеверия постепенно уменьшались, она не видела больших сдвигов в распространении христианства в Окойонге. Она считала себя первопроходцем и рассматривала свою работу как подготовительную, не без оснований беспокоясь о том, что не может послать блестящих отчетов домой о толпах обращенных и о цветущих церквах. Она открывала школы, учила практическим навыкам, организовывала торговлю - и все это делалось как подготовка к служению будущих миссионеров (чаще всего, рукоположенных мужчин), которые должны были последовать за ней. Она видела некоторые плоды своих евангелических стараний, но в основном это происходило в ее семье с приемными детьми. В 1903 г., ближе к концу ее деятельности в Окойонге, произошла первая служба крещения (семеро детей из одиннадцати крещенных были ее приемными детьми) и была организована церковь из семи членов.

Мэри, как пионер-миссионер, вела одинокую жизнь, но она никогда не оставалась полностью лишенной связей с общественностью на родине. Ее поездки в Англию во время отпусков и периодические посещения Дьюкта-уна помогали поддерживать связь с внешним миром. Во время одного из своих отпусков по болезни на побережье она встретила Чарлза Моррисона, молодого миссионера-учителя на восемнадцать лет младше ее, служившего в Дьюктауне. Их дружба крепла, они полюбили друг друга, а затем Мэри приняла его предложение выйти за него замуж, выговорив условие, что он будет работать вместе с ней в Окойонге. Однако свадьба так и не состоялась. Его здоровье не позволило ему оставаться даже в Дьюктауне, а для Мэри миссионерское служение стояло превыше личных интересов.

Наверное, Мэри и не была готова к семейной жизни. Ее жизненные привычки и повседневные заботы стали настолько независимыми, что ей лучше было оставаться одной. С ней пробовали жить одинокие женщины, но обычно безуспешно. Вопросы гигиены и санитарии ее беспокоили не очень сильно, и ее глиняные хижины кишели тараканами, крысами и муравьями. Прием пищи, школьные занятия, церковные службы проходили нерегулярно - намного более подходящий образ жизни для африканцев, чем для ориентированных на время европейцев. Одежда также мало интересовала Мэри. Она очень быстро обнаружила, что скромные, туго обтягивающие длинные платья викторианской Англии плохо подходят для жизни в африканских влажных лесах. Вместо них она носила простую хлопчатобумажную одежду, часто прилипавшую к телу из-за влаги (это заставило одного миссионера настоять на том, что он пойдет впереди нее в джунглях, чтобы не видеть ее, хотя он был человеком, хорошо знакомым с искушениями).

Мэри часто не удавалось принять необходимых мер для сохранения здоровья и она "жила, как местные" (как говорили другие миссионеры).

Но удивительно, что она пережила многих из своих миссионеров-коллег, которые так пеклись о своем здоровье и гигиене. И все же она испытывала повторявшиеся приступы малярии и часто болезненно обжигала лицо. Ожоги, появлявшиеся на ее лице и голове, иногда приводили к возникновению лысины. Временами, однако, она чувствовала себя на удивление здоровой и крепкой для пожилой женщины. Ее многочисленные дети делали ее молодой и счастливой, и она искренне могла говорить, что "испытала совершенную радость и удовлетворение одинокой жизни".

В 1904 г., в возрасте пятидесяти пяти лет, Мэри уехала из Окойонга со своими семью детьми, чтобы выполнить исследовательскую работу в Иту и других отдаленных районах. Она добилась огромного успеха и в работе с людьми племени иту. Джеки, ее старшая приемная дочь, теперь стала бесценной помощницей в работе, а другая женщина-миссионерка согласилась продолжать ее работу в Окойон-ге. В оставшиеся десять лет своей жизни Мэри опять выполняла работу первопроходца, а за ней следовали другие - их служение проходило намного легче после ее подготовительной работы. В 1915 г., почти через сорок лет после приезда в Африку, она умерла в возрасте шестидесяти шести лет в своей глиняной хижине, став величайшим свидетельством деятельности христианских миссий в Африке.

За время ее служения в Африке объем миссионерской работы существенно возрос. Это был период быстрого развития миссий независимой веры. Конфессиональные миссии, поддерживаемые англиканами (выросшие от чуть более сотни до более тысячи за этот период), пресвитерианами, методистами и баптистами, значительно увеличили количество своих зарубежных представительств и к 1915 г. твердой ногой ступили на африканскую землю, становясь главной миссионерской силой на Черном континенте. Это были такие миссии, как Христианско-миссионерский союз (ХМС), миссия "Евангельский союз" (МЕС), Суданская внутренняя миссия (СВМ) и Африканская внутренняя миссия (АВМ).

Глава 7. Дальний Восток: "варвары нам не нужны"

Впечатляющие миссионерские предприятия, организованные в Индии и Африке в конце XVIII - начале XIX в., конечно же, гораздо значительнее миссионерской деятельности на Востоке. Япония, Корея и Китай были изолированными странами, и совершенно очевидно, что христианство там было нежелательным явлением. Только в конце 1850-х гг. протестантские миссионерские советы смогли начать работу в Японии, но даже тогда прогресс проходил болезненно медленно. Корея еще дольше продержалась в изоляции, и первая протестантская миссия не могла проникнуть в эту страну до 1865 г. Но в Китае, несмотря на отчаянную оппозицию, деятельность протестантских миссий началась уже в первом десятилетии XIX в. В этот период только маленькая территория под названием Кантон и португальская колония Макао были открыты для проживания иностранцев. Таким образом, деятельность миссий существенно ограничивалась; но, по крайней мере, работа в этих пунктах положила начало миссионерской деятельности в Китае - и этого было достаточно для того, чтобы христиане заинтересовались судьбой тех, кто не слышал Благой вести.

Скрытым мотивом восточной изоляции была национальная гордость. Народы Востока гордились своей цивилизацией и обычно смотрели на иностранцев как на варваров или, хуже того, как на "иностранных дьяволов". Народ Китая имел непрерывную четырехтысячелетнюю историю, древнее которой мир не знает, и поэтому по праву отвергал подразумеваемое превосходство Запада. И культура, и религия в этой стране обладали четко выраженным восточным налетом, который западному уму понять было трудно. Ранняя восточная религия развивалась вокруг духа и культа предков и, естественно, была разнообразной и неорганизованной. Однако с введением философии конфуцианства и даосизма в VI в. до н. э., а впоследствии и с проникновением буддизма в Китай в I в. н. э. (а оттуда - в Корею и Японию), религиозная обстановка резко изменилась. Организованные религиозные учения и националистическая гордость соединились вместе, и все попытки распространить христианство терпели неудачу.

Христианство пришло на Восток, в частности в Китай, в четыре этапа. Жившие в Персии несторианские христиане VII в. были первыми, кто пытался евангелизировать Китай. Преследования христиан во все времена отличались жестокостью, но церковь там сохранилась до XIV в. Римские католики вошли в Китай в конце XIII в. В 1293 г. францисканский монах Джон был направлен папой распространять в Китае христианскую веру. Менее чем за десять лет он основал в Пекине церковь почти из шести тысяч прихожан, но начавшиеся через некоторое время преследования положили быстрый конец его трудам. В XVI в. римские католики, вдохновленные Франциском Ксаверином (см. гл. 2), вновь прибыли в Китай под флагом иезуитов. На этот раз католики выжили, хотя ужасы преследований не прекращались. Четвертая и последняя попытка миссионерского влияния на Китай была предпринята протестантами - прорыв, начатый Робертом Моррисоном в начале XIX в. Но Китай все еще оставался закрытой страной. Китайские власти яростно сопротивлялись ввозу опиума, и единственным решением этой проблемы с их стороны явился запрет всякой торговли и закрытие прибрежных портов для иностранных торговцев - вызов, который британцы не могли стерпеть.

Британцы настаивали на контрабандном ввозе опиума для миллионов китайских потребителей. К сожалению, их заботили лишь проблемы экономики, а вопросу морали уделялось очень мало внимания. Торговля опиумом из Индии была чрезвычайно выгодна Ост-Индской компании. Прибыли помогали Британии оплачивать колониальные и административные расходы. По этой причине британские власти игнорировали запрет императора на ввоз опиума в начале 1830-х, а к 1836 г. ввоз опиума увеличился втрое. Тот факт, что истощенные потребители опиума умирали на улицах и что три сына императора также умерли от этой отравы, не принимался во внимание, тогда как многие британцы утверждали, что опиум ничуть не хуже табака.

К 1839 г. напряженные отношения вылились в открытую войну. В парламенте звучали горячие споры. Военные ястребы выиграли, и британцы применили военную силу, заставив

Китай открыть морские порты. Опиумная война закончилась Нанкинским соглашением, по которому Гонконг отходил к Великобритании, а Китай открывал для иностранной торговли пять прибрежных портов. Это явилось победой экономической, но вряд ли моральной. "Мы победили, - писал лорд Шафтсбери (Lord Shaftesbury), - в одной из самых беззаконных, ненужных и несправедливых войн во всей истории, в этой жестокой и низкой войне". Звучали и другие голоса протеста - из миссионерских рядов, но в то же время многие церковные и миссионерские лидеры верили, что Китай должен быть открыт для Евангелия любым путем, даже если для этого придется применить военную силу. К сожалению, некоторые миссионеры сами были связаны с контрабандой опиума. Но ввоз контрабанды прекратился в 1850-е, когда после второй англо-китайской военной кампании опиум стал официально узаконенным товаром. С этим последним унижением Китая миссионерские общества быстро двинулись вглубь страны. Вместе с опиумом теперь можно было законно торговать христианством, не платя при этом высокую цену.

Роберт Моррисом

Роберт Моррисон был первым протестантским миссионером, попавшим в Китай, что само по себе является примечательным, поскольку на пути иностранцев стояли значительные препятствия в этой враждебной земле в первой половине XIX в. Он молился о том, чтобы "Бог поставил его в той части поля, где трудности самые большие и по всем человеческим меркам самые неподъемные". И получил ответ на свою молитву. Он выстоял двадцать пят лет в Китае, увидев чуть более десятка обращенных, а к моменту его смерти во всей Китайской империи было известно только о трех местных христианах.

Моррисон родился в Англии в 1782 г и был самым младшим из восьмерых детей. Еще маленьким ребенком он стал подмастерьем у отца, который изготавливал деревянные колодки, использовавшиеся в сапожном деле и ремонте обуви. Это было трудное время для маленького Роберта, постоянно находившегося под пристальным наблюдением строгого, но преданного шотландско-пресвитерианской церкви отца. Времени на игры совсем не оставалось. Его свободное время проходило в изучении Писаний под наблюдением местного священника. В возрасте пятнадцати лет он был обращен, а в последующие несколько лет, после чтения статей в миссионерских журналах, его стало интересовать миссионерское служение за рубежом. Стать миссионером было его мечтой, но на пути встало одно препятствие - его мать. Между ними существовала сильная привязанность, и он уступил ее просьбе, пообещав не уезжать за границу, пока она жива. Отсрочка была короткой. Она умерла в 1802 г., когда ему было двадцать лет. Он никогда не жалел о своем решении ждать, высоко ценя возможность служить ей в те часы, когда она умирала.

Вскоре после смерти матери Моррисон уехал в Лондон для подготовки к служению. Он проучился два года, а затем обратился в Лондонское миссионерское общество по зарубежной службе и был принят. Эта радость была омрачена отношением к происшедшему его семьи и коллег. Почему молодой и талантливый священник стремится отдать свою жизнь служению в языческой стране, когда на родине существует столько возможностей для эффективной деятельности? Несмотря на их доводы и уговоры, Моррисон твердо стоял на своем. Китай не выходил из его головы, но когда он принял решение ехать, у него появилась возможность заниматься с китайским ученым, жившим в Лондоне. Его отплытие отложили, чтобы найти коллегу для совместного служения.

Партнера не нашли, и Моррисон решил ехать один; но получить разрешение на въезд в Китай было непростым делом. Ост-Индская компания отказывалась взять его. Наконец в январе 1807 г., почти через пять лет после смерти своей матери, он отплыл в Китай на американском судне, отправлявшемся в Кантон через Соединенные Штаты. Тем временем в Соединенных Штатах Моррисон встретился с Госсекретарем Джеймсом Мэдисоном, который дал ему рекомендательное письмо на имя американского консула в Кантоне. Там же, в Америке, произошел любопытный разговор, часто цитировавшийся впоследствии, Моррисона с владельцем корабля, который саркастически уколол молодого миссионера: "Итак, мистер Моррисон, вы действительно предполагаете произвести впечатление на язычество великой Китайской империи?" На что Моррисон ответил: "Нет, сэр, но я предполагаю, что Бог сделает это". >

Моррисон приехал в Кантон в сентябре 1807 г., через семь месяцев после того, как покинул Англию. Тогда начались настоящие проблемы. Дальнейшее изучение китайского языка было возможно лишь в условиях строжайшей секретности. Его присутствие в Кантоне находилось под постоянным наблюдением Ост-Индской компании, чьи чиновники запрещали любую деятельность, которая каким-нибудь образом касалась евангелизации китайцев. Как в Индии, так и в Китае они охраняли свои торговые интересы... Но что еще хуже, Моррисон был вынужден жить так, как жили все чиновники компании, впустую тратя деньги, что его очень огорчало. Одиночество также оказалось серьезным испытанием. Работа без партнера проходила достаточно сложно, но отсутствие общения с домом (несмотря на регулярную почту) было невыносимо и причиняло ему лишние страдания. Через год после приезда он писал другу: "Вчера я получил ваше очень приветливое письмо. Это всего лишь второе письмо, что я получил, написав по меньшей мере двести". Причина отсутствия писем от семьи и друзей? Они были слишком заняты.

Несмотря на ограничения, сопровождавшие его пребывание, жизнь Моррисона в Кантоне не была пустой тратой времени. Вскоре после приезда он нашел двух китайцев, католических обращенных, которые с готовностью стали обучать его китайскому. Эти двое так боялись властей, что носили с собой яд, чтобы покончить с собой немедленно и избежать неминуемых пыток, когда их обнаружат. Моррисон учился вместе с ними и начал составлять словарь, а также тайком переводить Библию. Словарь произвел такое впечатление на чиновников Ост-Индской компании, что менее чем через полтора года после его приезда они предложили ему должность переводчика. Хотя Моррисона мирская должность не радовала, он знал, что она была единственным способом наладить отношения с компанией, и, кроме того, щедрая оплата его труда также была стимулом

Во время его переговоров с Ост-Индской компанией он задумался и об изменениях в своей личной жизни После короткого ухаживания он женился на Мэри Мортон, дочери доктора-англичанина, который в то время жил в Китае Женщины не допускались в Кантон, поэтому Моррисон устроился в Макао, португальской колонии, живя полгода в Макао, а другую половину года работая в Кантоне на Ост-Индскую компанию В Макао он убедился, что католики были еще более ограниченными в своих правах, чем чиновники компании в Кантоне

Первые годы семейной жизни Моррисона не были счастливыми Его разлука с Мэри, равно как и ее слабое здоровье и духовное состояние, мало способствовали плодотворной работе Моррисона Он признавался другу "Вчера я приехал в Кантон Я оставил мою дорогую Мэри не в лучшем состоянии Ее слабый ум в смятении Моя бедная, страдающая Мэри, да благословит ее Господь она ходит во тьме и не имеет света" Состояние Мэри несколько улучшилось на время, но в 1815 г, через шесть лет после свадьбы, плохое здоровье вынудило ее вернуться в Англию с двумя маленькими детьми Проведя там шесть лет, она с детьми приехала обратно, чтобы пережить короткую и радостную встречу Летом 1821 г Мэри неожиданно умерла На следующий год Моррисон с болью расстался со своей девятилетней Ребеккой и семилетним Джоном Он отправил их обратно в Англию, чтобы они могли "получить простое воспитание, но более всего научиться страху Господню "

Долгие разлуки Моррисона с женой и детьми, хоть и были горькими, позволили ему найти драгоценное время для перевода Библии, что он выполнял с неутомимой энергией Он использовал время, которое должен был посвящать Ост-Индской компании (именно эта работа намного обогатила его знание языка), всегда считая себя в первую очередь миссионером Евангелия, хотя и не говорил об этом открыто Его первый обращенный (появившийся через семь лет его миссионерской карьеры) был крещен "вдали от людских взоров", чтобы избежать гнева и британских, и китайских властей Он хорошо понимал, что само его пребывание в Китае было милостью со стороны Ост-Индской компании Это стало очевидно в 1815 г, когда был опубликован его перевод Нового Завета Чиновники компании немедленно объявили о его увольнении Хотя это обеспокоило Моррисона, увольнения так и не последовало Работа этого человека оказалась незаменимой для компании

Раздражения и недовольства со стороны Ост-Индской компании следовало ожидать, но эти же чувства испытывали в отношении его труда и некоторые христиане Как жаль, что даже в этих кругах существовало горькое соперничество в попытке перевести Библию на китайский В 1806 г, еще до приезда Моррисона в Китай, Джошуа Маршман, коллега Кэри по Серампуру, начал изучать китайский язык, планируя перевести Библию Когда Моррисон услышал о планах Маршмана в 1808 г, он немедленно написал в Серампур, но так и не получил ответа Маршман явно не хотел, чтобы Моррисона запомнили как первого переводчика Библии на китайский. Острое соперничество (хотя никогда не выражавшееся в личной форме) проявилось также в несправедливом обвинении Маршмана в плагиате со стороны некоторых коллег Моррисона. Наконец Маршман выиграл гонки, но то была пиррова победа. Его перевод, по словам его собственного сына, "был далек от совершенства", и этот труд можно было оценить "в основном как памятник его миссионерскому рвению и литературной стойкости" и, можно добавить, упрямой гордыне. Перевод Моррисона, тщательно выверенный перед опубликованием (и по этой причине задержавшийся) был значительно лучше; и скорее Моррисона, чем Маршмана, помнят как первого переводчика китайской Библии.

Закончив перевод Библии, Моррисон вернулся в 1824 г. в Англию в свой первый за семнадцать лет отпуск. Хотя о нем часто забывали, пока он жил в Кантоне, в Англии он оказался знаменитостью, постоянно осаждаемой приглашениями выступить с речью. Моррисон понимал, что о его служении нельзя рассказать за один вечер, а потому предложил серию лекций и уроки языка для тех, кто действительно был заинтересован служением в Китае. Он испытывал такую озабоченность продолжением миссионерского служения и, в частности, женского служения, что организовал специальный класс для женщин в собственном доме Интересно, что одной из первых поступила в этот класс девятнадцатилетняя Мэри Алдерси (Mary Aldersey), которую впоследствии вспоминали как человека, сыгравшего отрицательную роль в одной из величайших историй любви миссионеров (см. рассказ о Тейлоре).

В 1826 г., пробыв два года в Англии, Моррисон вернулся в Кантон в сопровождении двух своих детей и новой жены, Элизабет. Там он продолжил перевод христианской литературы и подпольное благовествование. Но большим временем он не располагал, а на службе все чаще требовался переводчик по мере того, как росли конфликты между торговыми интересами Англии и Китая, что постепенно привело к войне. Посреди этой суматошной жизни он усыновил еще четверых детей, и семейные заботы также отнимали у него массу времени, пока в 1832 г со слезами на глазах он не проводил жену и детей в Англию. Работа в компании требовала огромного напряжения Моррисон работал, пока не истощились силы и его хрупкий организм не сдался. Но наступившая депрессия длилась недолго. Он умер в 1834 г., раньше чем до него дошло известие, что его семья благополучно доехала до Англии. Его смерть совпала с вынужденным отъездом из Китая Ост-Индской компании и со смертью другого великого миссионера-первопроходца, Уильяма Кэри, который менее чем за два месяца до того умер в Индии.

Карл Ф. А. Гутцлафф

История христианских миссий на Востоке будет не полной без рассказа о Карле Гутцлаффе (GutzlafT), которого, согласно историку Стефану Нейлу, "можно считать и святым, и сумасшедшим, и провидцем, а также истинным пионером и заблуждавшимся фанатиком". Гутцлафф родился в Германии в 1803 г., посещал школу в Базеле и Берлине. Ему было чуть за двадцать, когда он был призван Нидерландским миссионерским обществом как миссионер в Индонезию. Там он начал работать с китайскими беженцами без одобрения Общества, что привело к его изгнанию из Общества через два года, и тогда он стал независимым.

Гутцлафф наслаждался своей свободой. Из Индонезии он отправился в Бангкок, Таиланд, где оделся в национальное платье и жил жизнью местных. Во время трехлетнего пребывания в этой стране он и его жена осознали невероятную сложность задачи перевода всей Библии на сиамский и части Библии на камбоджийский и лаосский языки. В Таиланде он прожил недолго из-за безвременной смерти жены и новорожденной дочери и из-за собственного плохого здоровья.

Покинув Таиланд в 1831 г., Гутцлафф отправился путешествовать вдоль китайского побережья. Он плавал на любом судне, куда мог достать пропуск, будь то хоть китайская джонка или клипер, перевозивший контрабандный опиум. Так он добрался до Тяньцзиня и Маньчжурии с короткими остановками в Корее и на Формозе. Везде он проповедовал Евангелие и распространял христианские брошюры и части Писаний, которые, в частности, ему доставлял Роберт Моррисон из Кантона. В 1833 г., через два года путешествий вдоль побережья, Гутцлафф стал проникать вглубь, распространяя литературу и проповедуя. Его китайское платье и беглое знание языка позволяли ему продвигаться практически незамеченным, пока не разразилась Опиумная война 1839 г.

Во время Опиумной войны Гутцлафф, как и Моррисон, служил переводчиком для британцев и помогал на переговорах, приведших к Нанкинскому соглашению в 1842 г. После этого он обустроился в Гонконге и оттуда начал осуществлять свою мечту охватить весь Китай благовестием. Он решил обучить китайцев благовествованию и послать их вглубь страны, чтобы проповедовать и распространять христианскую литературу. Его целью было евангелизировать Китай за одно поколение. В течение шести лет Гутцлафф подготовил более трехсот китайских работников, и отчеты о его успехах были феноменальными. Были распространены тысячи Новых Заветов и бесчисленное количество других христианских книг и брошюр. Люди стекались отовсюду, чтобы послушать Благую весть. Самой поразительной новостью оказалось то, что "после проверки и удовлетворительного исповедания своей веры" крестились 2871 человек. Это было свидетельство, о котором мечтает каждый миссионер, и история успеха, о котором мечтают те, кто поддерживает пожертвованиями на родине. Там подробные письма Гутцлаффа читались с большим воодушевлением, а миссионерские организации и отдельные христиане по всей Европе посылали в Китай финансовую помощь.

В 1849 г., получив двух европейских помощников, Гутцлафф приехал в Европу лично, чтобы поделиться чудесной новостью о том, что Бог делал в Китае. Он с триумфом ездил и проповедовал по всем Британским островам и на континенте. Его истории зачаровывали и были слишком хороши, чтобы являться правдой. И сомнения подтвердились. В 1850 г., когда он был в Германии, яркий воздушный шарик лопнул. Все подвиги оказались жуткой мистификацией, совершавшейся его китайскими помощниками, многие из которых были просто бессовестными жуликами. Литературу вместо распространения продавали издателям, которые, в свою очередь, продавали ее вновь легковерному Гутцлаффу. Истории об обращенных и крестившихся были сфабрикованы, а жертвенные деньги быстро находили употребление на черном рынке торговли опиумом.

Хоть новости и ввергли в полный шок его сторонников, сам Гутцлафф, как свидетельствуют очевидцы, догадывался о шатком положении вещей еще до отъезда из Китая в европейское турне. Очевидно, гордыня заставила его защищать свою репутацию и закрыть глаза на явные свидетельства неблагополучия. Раскрыв истинное положение вещей, Гутцлафф вернулся в Китай, поклявшись реорганизовать работу, но в 1851 г. он умер, а его репутация так и осталась подмоченной. Для кого-то он так и остался героем, а из его миссионерских усилий родилось Китайское евангелизационное общество, которое в 1853 г. привлекло в Китай Хадсона Тейлора. Гутцлафф более чем кто-либо другой повлиял на евангелизационные методы и цели энтузиастов вроде молодого Тейлора, и в последующие годы Тейлор говорил о нем как о "дедушке Китайской внутренней миссии".

Семья Хадсона Тейлора

Ни один другой миссионер, начиная с апостола Павла, не обладал таким пониманием своей задачи и не выполнил более систематизированный план проповеди Евангелия в широкой географической области, чем Хадсон Тейлор. Он поставил перед собой цель завоевать сердца всего Китая, всех четырехсот миллионов человек, и ради нее он работал, хотя и не один. У него был организаторский талант, а его обаятельная личность притягивала к нему и заставляла соглашаться с ним и мужчин, и женщин. Китайская внутренняя миссия была его творением и основанием для будущих миссий веры. При жизни этого человека миссионерская сила под его началом насчитывала более восьмисот человек, а в течение десятилетий после его смерти продолжала расти. Но Хадсон Тейлор не сумел бы один развить это движение. Его первая жена, Мария, была неоценимым помощником в подготовке плана действий, а его вторая жена, Дженни, шла в первых рядах, выполняя этот план. История Тейлора - это не просто история великого миссионерского лидера, это история любви, приключений и непоколебимой веры в Бога, хотя и не история непорочного святого, каким его представляли первые биографы.

Хадсон Тейлор родился в Йоркшире, Англия, в 1832 г. Его отец был фармацевтом и непрофессиональным проповедником в методистской церкви и сумел привлечь ум и сердце сына к миссионерским устремлениям. Не достигнув еще пятилетнего возраста, маленький Хадсон Тейлор говорил гостям, что хочет когда-нибудь стать миссионером, а Китай был той страной, что притягивала его больше всего.

Хотя семейное чтение Библии и молитвы являлись неотъемлемой частью его воспитания, Тейлор уверовал только в семнадцать лет. Летом 1849 г. его мама надолго уехала в гости к подруге. Юный Тейлор был дома, лениво перебирая бумаги в отцовской библиотеке, и наткнулся на религиозные брошюры. Более заинтересованный рассказами, чем практическим применением духовных истин, он выбрал одну и решил прочесть. Когда он читал, то ощутил вдруг "радостное убеждение, что... свет Святым Духом ярко ворвался к нему в душу... Ничего другого не оставалось, как пасть на колени и принять Спасителя и Его Спасение, возблагодарить Его во веки веков". Когда две недели спустя его мама вернулась домой и он ей рассказал об этом, она не удивилась. Она сказала ему, что в тот самый момент, две недели назад, находясь в доме своей подруги, она вдруг ощутила сильное желание помолиться за его спасение, поэтому пошла в свою комнату и молилась до тех пор, пока не почувствовала уверенность, что Бог ответил на ее молитвы.

С того момента Тейлор сосредоточил все свое внимание на целях миссионерской работы в Китае. Хотя его единственным стремлением была евангелизация, он решил приобрести практические навыки для более успешной работы с людьми. И поэтому в возрасте девятнадцати лет он начал изучать медицину, сначала ассистентом врача в маленьком городке, а затем на стажировке в лондонском госпитале. Рвение молодого Тейлора выразилось в жесткой программе самоотречения в качестве дополнительной подготовки к миссионерской работе. То была попытка жить полностью по вере. Он питался очень скудно - фунт яблок и булка каждый день, его комната на чердаке была голой и лишенной удобств, к которым он привык. Он даже не напоминал своему работодателю о долгах по зарплате. Он обосновывал такую линию поведения очень просто: "...когда я доберусь до Китая, я не буду ни от кого ничего требовать; буду полагаться только на Бога. Поэтому необыкновенно важно научиться, прежде чем покинуть Англию, постичь водительство Божье только силой молитвы". Но одна лишь сила молитвы не смогла укрепить физическую силу Тейлора. Его уже слабое здоровье пошатнулось, а скудное питание и контакт с мертвым телом в анатомическом театре определенно не улучшили положение. Он заразился "злокачественной лихорадкой", которая чуть не оборвала его молодую жизнь, вынудив на несколько месяцев приостановить занятия медициной.

Бороться с физическими потребностями и отказаться от удобств жизни молодому Тейлору оказалось намного легче, чем преодолеть свои романтические интересы. "Мисс В.", как он обращался к ней в своих письмах, стала объектом его теплой привязанности. Она была молодой учительницей музыки, которую ему представила его сестра, и Тейлор влюбился с первого взгляда. После первой встречи он писал своей сестре: "Я знаю, что люблю ее. Уехать без нее означает сделать мир пустым". Но в планы мисс Вон (Vaughn) не входил отъезд в Китай. Она считала страсть Тейлора к миссиям быстро преходящей фантазией, очевидно уверенная, что он не бросит ее просто из-за желания исполнить дикую мечту о далекой земле. Тейлор был в равной степени уверен, что она изменит свое мнение и приедет к нему. Дважды объявлялась помолвка, но затем она разрывалась. Верность Тейлора Богу оказалась сильнее, чем любовь к женщине.

Возможность отъезда в Китай пришла неожиданно. Его планы завершить медицинскую подготовку были внезапно прерваны, когда до Англии дошло известие, что Ханг, исповедующий христианскую веру, стал императором Китая. Теперь Китай оказался полностью открыт для Евангелия, и это стало ответом на молитвы директоров Китайского евангелизационного общества, которые оплачивали медицинское образование Тейлора. Им хотелось, чтобы он немедленно отправился в Китай. Поэтому в сентябре 1853 г. Тейлор, которому исполнился двадцать один год, отплыл туда.

Он прибыл в Шанхай ранней весной 1854 г. Это было странное и волнующее место для молодого англичанина, который никогда раньше не уезжал далеко от Йоркшира. Шанхай был городом с крышами буддистских храмов, изукрашенными драконами, узкими улочками, обрамленными лачугами, дешевым трудом бедняков. Город был полон забитыми женщинами с крошечными ступнями, мужчинами с хвостиками на голове и снобистским интернациональным населением. В этом международном поселении, где Тейлор нашел свой первый дом, его вскоре одолело одиночество. КЕО оказалось маленьким неорганизованным Советом, и в Китае не было никого, кто мог бы работать с молодым добровольцем-миссионером. В международном поселке жило множество миссионеров, но все они смотрели сверху вниз на молодого, необразованного и нерукоположенного юнца, который имел смелость называть себя миссионером.

Вскоре после приезда Тейлор попал в затруднительное финансовое положение. Обещанные подъемные еще не прибыли, а те деньги, что он имел при себе, были крошечной суммой по сравнению с инфляционными шанхайскими ценами. Мечта о воображаемом Китае стала блекнуть, и его мысли все чаще возвращались к дням юности в родном Йоркшире. Чувство тоски по дому заполняло его письма семье: "Как бы я хотел выразить то, как сильно я вас всех люблю. Та любовь, что внутри меня, дает чувствовать свою силу. Я раньше не догадывался, как сильно я люблю всех вас"".

Попытки Тейлора овладеть китайским языком только увеличили и без того частые приступы депрессии. Его первые месяцы в Шанхае были наполнены долгими часами изучения языка, и случались моменты, когда он боялся, что никогда не сможет выучить этот язык. К счастью, у него все же был выход - его хобби. Он коллекционировал растения и насекомых. Намного большим источником утешения для него была глубокая личная вера в Бога. Он писал директорам КЕО: "Молитесь за меня, ибо я подавлен выше всякой меры, и если бы я не находил Слово Божье все более благословенным и не чувствовал Его присутствия рядом с собой, не знаю, что я бы сделал".

Прожив несколько месяцев в поселке Лондонского миссионерского общества, Тейлор временно выехал из международного поселения и купил собственную лачугу, которую описал как имеющую "двенадцать комнат, множество дверей, бесконечные проходы, и все покрыто пылью, грязью, мусором и отходами". Далеко не идеальные жилищные условия. Хуже того, рядом бушевала гражданская война, а суровая зимняя стужа безжалостно проникала через тонкие стены. Несколько месяцев независимости, и он уже задумался о том, не вернуться ли обратно в международное поселение.

Тейлор никогда не испытывал большой радости от жизни рядом с другими миссионерами. В его представлении они жили в роскоши. Не было "места в мире, где бы миссионеры... находились бы в более привилегированном положении, чем в Шанхае". Он считал большую часть из них ленивыми, самодовольными, а американских миссионеров колко охарактеризовал как "очень грязных и вульгарных". Он хотел как можно быстрее уйти от их "критических покусываний за спиной и саркастических замечаний", и поэтому менее чем через год после приезда в Китай Тейлор начал свои путешествия в глубинные районы страны. В одной из поездок он прошел вверх по реке Янцзы и останавливался почти в шестидесяти поселениях, в которых никогда раньше не появлялись протестантские миссионеры. Это было волнующее время, когда он путешествовал в одиночку, а реже со спутником. Путешествия стали просветительскими; они обогатили его знаниями и пробудили беспокойство о судьбе внутренних областей Китая.

Зарубежные миссионеры стали обычным явлением в Шанхае, и китайцы не обращали на них большого внимания. В глубинке ситуация была совершенно иной. В начале своих поездок Тейлор нашел, что был новинкой для людей и они намного больше интересовались его одеждой и манерами, чем его речами. Логическое решение напрашивалось само собой - стать китайцем: надеть китайское платье и принять их культуру. Иезуитские миссионеры давно переняли китайский образ жизни и служили с большим успехом, но многие протестантские миссионеры считали такое поведение существенным отклонением от принятых миссионерских методов. Для них христианство не было "кошерным", пока не одевалось в западные одежды.

Стать китайцем было сложным делом для голубоглазого и золотоволосого, воспитанного в Йоркшире Тейлора. Широкие шаровары "два в ширину, два в длину, опоясанные вокруг талии", "тяжелое шелковое платье" и "обувь на плоской подошве" с загнутыми вверх носами были достаточным испытанием, но, чтобы смешаться с китайским населением, нужно было еще иметь черные волосы и сзади хвостик. Первая попытка Тейлора покрасить волосы окончилась неудачей. Нашатырный спирт обжег ему кожу на голове и чуть не ослепил. К счастью, миссионерский доктор был поблизости и через неделю Тейлор выздоровел в достаточной степени, чтобы начать выходить. Несмотря на отрицательный опыт, Тейлор претворил план в действие, "отдав свои локоны на волю парикмахеру" и покрасив волосы. Но это было не смешно. Он обнаружил, что "очень больно быть обритым впервые в жизни, когда кожа так раздражена и ее щиплет под жарким солнцем", а "последующее применение краски через пять-шесть часов никак не успокаивает раздражения". Но то, что произошло, стоило всех страданий. С фальшивыми волосами, сплетенными со своими, чтобы сделать хвостик, и с китайскими очками Тейлор слился с толпой: "Вы бы не узнали меня, если бы встретили на улице с другими китайцами... Никто не подозревает во мне иностранца".

Насколько Тейлор считал замечательным свой новый внешний вид, настолько многие его коллеги были неприятно поражены происшедшей в нем переменой. Он был для них белой вороной в приличной стае и скоро стал предметом насмешек. Даже его семья была шокирована, когда узнала новости. Но если Тейлор потом и пожалел о своем решении, он никогда не признавался в этом, а его принятие китайского платья и культуры стали его визитной карточкой. Он не только смог свободно передвигаться в глубинке, но также нашел китайское платье намного более удобным для жизни в местном климате, чем западный костюм. Легкость и комфорт, с которыми двигался Тейлор, произвели такое впечатление на миссионера-ветерана Уильяма Бернса (William Burns), спутника Тейлора в его поездках, что тот тоже стал носить китайское платье.

Но китайское платье не разрешило все проблемы Тейлора относительно работы в глубинке. Когда он во время путешествий лечил людей, то вступал в прямое соперничество с местными докторами, и в результате его выдворяли из городов по самым разным поводам. Само путешествие также было опасным. Однажды слуга его, нанятый носить вещи, скрылся с деньгами и имуществом Тейлора, вынудив его вернуться в Шанхай и найти приют у коллег-миссионеров, пока он не получил почтой частное пожертвование из Англии - сорок фунтов, точную сумму денег, которую украли.

Тейлор бы не выжил в первые годы в Китае без частных пожертвований. Хотя его принятие китайской культуры и проживание в глубинке существенным образом уменьшило расходы на жизнь, поддержка из КЕО приходила нерегулярно, а суммы были намного меньше того, на что можно было прожить. Молодой миссионер обвинил Общество в том, что оно "ведет себя постыдно", не оказывая ему и еще одному миссионеру должной финансовой поддержки. В 1875 г., через три года напряженных взаимоотношений со своим Обществом, Тейлор уволился из КЕО. С этого момента он стал полностью независимым, так и не осев на одном месте, и путешествовал по внутреннему Китаю "не праздно, но бесцельно", как сказал об этом один миссионер.

Одиночество, которое испытал Тейлор в первые месяцы жизни в Китае, все еще тяготело над ним. Он отчаянно хотел жениться. Хотя мисс Вон отказалась приехать в Китай, он не мог забыть ее: "Я буду рад получить любую весточку от мисс Вон, если это возможно. Она может заполучить мужа богаче и красивее, но будет ли он более предан ей, чем я?" Надежды на брак с ней постепенно угасали, и тогда Тейлор вспомнил об Элизабет Сиссонс, другой молодой женщине, которую он знавал в Англии. Он написал ей, прося локон ее волос, а после получения не стал тратить времени зря и сделал ей предложение. Элизабет согласилась, но помолвка оказалась короткой. Возможно, новости о его китайском платье и косичке заставили ее засомневаться в своем решении, но какой бы ни была причина, она не решилась выполнить обещание. Она перестала отвечать на его письма, и какое-то время он подумывал о том, чтобы "бросить миссионерскую работу" и вернуться в Англию, ухаживать за ней.

В этот период депрессии и неопределенности Тейлор прибыл в Нинбо, важный портовый город на юге от Шанхая, и встретил Марию Дайер (Maria Dyer). Вначале он не испытывал к ней очевидного романтического интереса. Тейлор все еще лелеял мечты об Элизабет, а Мария относилась с легкой подозрительностью к англичанину в платье и с косичкой. У нее были смешанные чувства: "Не могу сказать, чтобы я полюбила его сразу, но я почувствовала к нему интерес и не могла забыть его. Я виделась с ним время от времени, но все же этот интерес не пропадал. У меня не было оснований думать, что это взаимно, он вел себя совершенно ненавязчиво и никогда не делал никаких намеков". Если Тейлор сдерживал проявление внешних чувств к Марии, то потому, что все еще ждал ответа Элизабет; и он, нет сомнения, боялся третьего отказа, прояви он интерес к мисс Дайер. Но в своем дневнике он говорил, что это "дорогое и сладкое создание имеет все добрые качества мисс С. и даже много больше. Она драгоценное сокровище и стоит многого, она обладает неутомимым рвением делать добро для этих бедных людей. Она также леди..." Что касается "очень приметного" и "решительного оттенка в ее глазах", неуверенный Тейлор был благодарен за него: "Я чувствовал, что это давало мне шанс завоевать ее".

Мария Дайер родилась в семье миссионеров в Китае. Ее отец умер, когда она была еще маленьким ребенком, а через несколько лет умерла и мать. После этого Марию с братом и сестрой отправили домой, в Лондон, для получения образования; но для Марии и ее старшей сестры Китай остался родным домом. Они вернулись, когда им было около двадцати лет, чтобы служить учительницами в школе для девочек мисс Мэри Энн Алдерси. Мисс Алдерси была первой женщиной-миссионеркой в Китае, она открыла первую школу для девочек в стране, где главенствовали мужчины. Она была воистину замечательной женщиной, чья преданность Господу и миссионерскому делу никогда не оспаривалась; но в расцветавшем романе между Хадсоном Тейлором и Марией Дайер она сыграла злую роль, и, к сожалению, ее помнят только по этой роли.

В марте 1857 г., через несколько месяцев после знакомства, Тейлор сделал свой первый шаг и, что типично для его характера, это был смелый шаг - он написал письмо, содержавшее предложение о браке. Общий друг принес Марии письмо прямо на занятия в школу. Мария втайне надеялась, что письмо от Тейлора, но дождалась, когда закончатся занятия, чтобы вскрыть письмо и ознакомиться с его содержанием: "Когда я открыла это письмо, я прочитала о его привязанности ко мне и о том, как он верил в то, что эту любовь ко мне ему дал Бог. Я не могла и надеяться, что это станет реальностью. Казалось, что мои молитвы действительно нашли ответ... он просил меня согласиться на помолвку с ним". Далее Тейлор просил Марию не "давать ему торопливого отказа", имея в виду, что это причинит ему "сильную боль". Чувства Марии к нему были очень теплыми, и его опасения оказались напрасными. Однако случилось непредвиденное. Она отослала ему торопливый отказ: "...я отвечу на Ваше письмо так, как, мне кажется, согласуется с Божьей волей. Я считаю, что должна отклонить Ваше предложение..." Но почему? Как могла эта молодая учительница твердо отвернуться от человека своей мечты - того самого мужа, о котором она молила? И вот здесь на сцену выходит властная и покровительствующая Марии мисс Алдерси (которую девушка любила и уважала). Она стояла над робкой и юной подопечной и диктовала ответ, а затем написала дяде и опекуну Марии в Англию, язвительно перечисляя свои возражения против Хадсона Тейлора. Чем же эта женщина обосновала отказ? Она считала, что молодой человек был необразованным, непосвященным, без связей (имея в виду его независимость от миссионерских обществ) и диким. А если этого недостаточно, он был маленьким (Мария была высокой) и носил китайское платье.

Хотя Тейлор был подавлен, получив такой ответ, он "сильно подозревал, что препятствие воздвигнуто мисс Алдерси" и не оставил надежды. В июле 1857 г., через несколько месяцев после написания своего письма с предложением, Тейлор тайком организовал встречу с Марией в присутствии другого миссионера. Они пожали друг другу руки, обменялись несколькими фразами, помолились, а затем расстались - казалось бы, невинная встреча, но она ввергла обычно спокойную миссионерскую общину в Нинбо в пучину разногласий. Мисс Алдерси угрожала Тейлору судом; преподобный У. А. Расселл, ее сильнейший союзник, предложил, чтобы Тейлора "как следует выпороли". Другие были более спокойны в выражении своих чувств, предлагая Тейлору вернуться в Англию и закончить образование, чтобы стать достойным девушки. Ответ Марии был возвышенным: "Я буду ждать, если он вернется домой, чтобы увеличить свою полезность. Но должен ли он оставить эту работу, чтобы получить имя ради того, чтобы жениться на мне? Если он любит меня больше Иисуса, он недостоин меня; если он готов оставить Божью работу ради чести в мире, я больше не буду иметь с ним ничего общего".

К сожалению, разум не возобладал. Марию буквально посадили под домашний арест, и преподобный Рассел не позволял ей принимать причастие до тех пор, пока она "не даст свидетельства о покаянии". В письме домой Тейлор писал: "Дорогую Марию обвиняют в том, что она маньячка, фанатичка, непорядочная, слабоумная, слишком легко поддающаяся влиянию; слишком упрямая и все такое прочее".

Прошли долгие месяцы разлуки с одной лишь короткой встречей в октябре. Затем в середине ноября с помощью симпатизирующего друга двое влюбленных тайком встретились, и что это была за встреча! В течение шести часов это был чистый экстаз. Они тайком помолвились, обнимались, целовались, молились вместе, и говорили, и целовались еще - и ни перед кем не надо было извиняться. Тейлор писал: "Я был так недолго помолвлен, что пытался восполнить количество поцелуев, которые мог бы сделать за несколько прошедших месяцев".

В Англии Уильям Тарн (William Tarn), дядя и опекун Марии, был в затруднении. Он получил не только письмо мисс Алдерси, но и письмо от Марии и от самого Тейлора. За тысячи миль от места событий Тарн был вне драки и благоразумие диктовало ему спокойно проверить, кем же на самом деле был этот Хадсон Тейлор. Вся информация, которую он получил о Тейлоре, оказала на него такое сильное впечатление, что он тут же дал свое согласие на брак и в то же время "осудил" "желание судить" мисс Алдерси. Его письма пришли в декабре, а в следующем месяце, 20 января 1858 г., Хадсон Тейлор и Мария поженились.

Мария оказалась именно той женщиной, которая была нужна Хадсону, чтобы смягчить резкие проявления его личности и помочь ему сконцентрировать свои желания и устремления на главной цели. С самого начала их брак был истинным сотрудничеством. Они остались в Нинбо еще на три года, во время которых Тейлор неожиданно оказался в роли руководителя местной больницы, что явно превышало его возможности. Этот опыт помог ему осознать, что он нуждается в завершении медицинского образования, хотя решение оставить новую должность в Китае далось ему нелегко.

В 1860 г. Тейлоры по ряду причин отправились в Англию в длительный отпуск. И Хадсон, и Мария имели серьезные проблемы со здоровьем, и их пребывание в Англии стало временем отдыха и выздоровления, а также временем получения дальнейшего образования. Тейлор поступил в Лондонскую больницу, где закончил практический курс по химии, курсы повитух и получил диплом члена Королевской коллегии хирургов. Другим делом стала переводческая работа. Одновременно с супругами в Англию приехал помощник-китаец. Вместе с ним и другим миссионером Тейлор сделал исправление Нового Завета - напряженная работа, иногда длившаяся по тринадцать часов в сутки. Но самым значительным достижением за время их длительного отпуска стала организационная работа. Именно в это время была создана Китайская внутренняя миссия.

Китайская внутренняя миссия была организована не просто волевым решением одного миссионера, который захотел признания или возжелал возглавить собственную организацию. Скорее, она медленно вызревала в уме и сердце человека, глубоко озабоченного судьбами миллионов людей в Китае, которые никогда не слышали Благой вести. Тейлор в своем путешествии по Англии трогал сердца людей не красноречием и не впечатляющими познаниями, но страстью о потерянных душах: "Миллионы людей умирают без Бога", - звучало в ушах его аудитории, и многие отвечали на его призыв. Так было положено основание миссионерскому обществу.

КВМ явилась уникальным миссионерским обществом, вылепленным вокруг опыта и личности Хадсона Тейлора. Она была межконфессиональной миссией, в основном ориентированной на рабочий класс. Тейлор знал, что Китай никогда не будет евангелизирован, если он станет ждать, когда за проведение подобных мероприятий среди его населения возьмутся высокообразованные, рукоположенные священники, поэтому он искал верных и преданных мужчин и женщин среди многочисленных трудящихся Англии. Обращая свой призыв к этому слою населения, он избежал соперничества с другими миссионерскими организациями, доведя миссионерские силы в Китае до максимума. Его опыт с КЕО привел к тому, что штаб миссии расположился в Китае, где руководство несло больше ответственности за удовлетворение нужд миссионеров. Хотя вначале сам Тейлор не руководил миссией, впоследствии он осознал необходимость сильного управления и со временем стал настоящим диктатором. Правда, он всегда был очень чувствительным к личным потребностям тех, кто находился у него в подчинении. Что касается финансовой и личной помощи, миссионерам КВМ не предлагалось твердо установленной заработной платы, скорее, они должны были в этом отношении уповать на Бога. Чтобы избежать даже видимой зависимости от человеческих источников, были строго запрещены самые различные формы просьб о пожертвованиях и другие прямые обращения за деньгами.

В 1865 г. КВМ официально зарегистрировали, и на следующий год Тейлор был готов еще раз высадиться на китайском берегу. С ним отправлялись Мария, их четверо детей и пятнадцать новых добровольцев, включая семь одиноких женщин, готовых объединиться с восемью добровольцами, которых отправили раньше. За время отпуска Тейлор оставил в Англии память о себе. Говоря словами великого Чарлза Сперджена, ""Китай, Китай, Китай" теперь звенело в наших ушах тем особым, специфическим, музыкальным, звучным, уникальным манером, так, как произносил его мистер Тейлор".

Морское путешествие в Китай было примечательным. Никогда раньше не отплывала такая большая группа миссионеров с основателем и директором миссии во главе, и влияние этих людей на команду корабля оказалось удивительным. К тому времени, когда они обогнули мыс Доброй Надежды, игры в карты и грязный язык сменились чтением Библии и пением гимнов. Но и в этой группе существовали свои проблемы. "Вирусы злобности и разделения" проникли в среду миссионеров, и когда-то гармоничная группа зазвучала фальшивыми нотками еще до того, как они достигли пункта назначения. Льюис Никол (Lewis Nicol), кузнец по профессии, стал предводителем смуты. Он и другие два миссионера начали сравнивать записи и пришли к заключению, что они получили от КВМ меньшее вознаграждение, чем обычно получают пресвитериане и другие миссионеры. С подобными жалобами стали подходить и другие, и вскоре Тейлор очутился в центре множества летящих отравленных стрел: "Чувства, овладевшие нашей группой, были хуже, чем я даже мог предположить. Одна завидовала, что у другой слишком много новых платьев; еще одна - тому, что другой уделялось больше внимания. Некоторые чувствовали обиду после недобрых и противоречивых споров и так далее". Поговорив с каждым миссионером "в отдельности и с любовью", Тейлор сумел утихомирить страсти, но скрытое чувство враждебности оставалось, а закончилось это вскоре почти полным крушением новорожденной КВМ.

Приехав в Шанхай, Тейлор заказал китайские платья для каждого миссионера. Миссионеры прекрасно понимали его позицию в вопросе китайского платья и в принципе были с этим согласны; тем не менее перемены, усложненные обычным шоком вследствие изменения культурного окружения, стали для них жестоким психологическим ударом. Временные неудобства в ношении платья, покраска волос и бритье головы были уже достаточной пыткой для них, но насмешки, посыпавшиеся на вновь прибывших со стороны миссионеров, жителей Шанхая, стали последней каплей, переполнившей чашу. Ситуация, казалось, только ухудшилась после того, как миссионеры переехали в поселение КВМ в Ханькоу. Лидерству Тейлора был брошен вызов, и опять члены миссии оказались в ссоре. Даже самые верные союзники Тейлора, Дженни Фаулдинг и Эмили Блечли (Jennie Faulding and Emily Blatchley) отошли от него. Никол и другие открыто отказались носить китайское платье и стали отдельно собираться для еды и молитвенного служения. Ситуация была напряженной, перспективы оздоровления отношений казались туманными. Что могло спасти мечту, которая разваливалась на глазах?

Цена была высокой, но миссия была спасена. Это случилось в самую жару 1867 г., через полтора года после прибытия миссии в Китай. Восьмилетняя Грейси Тейлор, которую отец обожал, заболела. Четыре дня отец сидел рядом с ней, пытаясь лечить ее, как только мог, но девочке не становилась лучше. Климат сеял смерть и среди других; во время болезни Грейси отец всего на один день уехал от нее на другую базу к заболевшей Джейн Маклин (Jane McLean), одной из тех его миссионерок, которая яростно воспротивилась ему. Ее болезнь оказалась не такой серьезной, как думали, и она вскоре выздоровела; но отлучка Тейлора из дома оказалась трагической для Грейси. Он поставил ей диагноз водянки головного мозга, но помочь было уже невозможно. Через несколько дней Грейси умерла. Это была душераздирающая трагедия, но она спасла КВМ. Люди позабыли свои обиды, сострадание вернуло в прежнюю команду миссионеров, за исключением Никол, его жены и двух одиноких сестер, одной из которых была Джейн Маклин. Осенью 1867 г. Никол получил "отставку" из миссии, сестры Маклин также уволились, позволив миссионерской семье двигаться вперед в гармоничном единении.

Смерть Грейси, без всяких сомнений, положила конец проблемам в КВМ. Но предстояло преодолеть более сложный кризис, который касался многовековой враждебности китайцев к иностранцам - враждебности, которая во много раз увеличивалась в глубинке. Первая яростная атака на миссионеров КВМ произошла в Янчжоу в 1868 г. На дом миссии напали и подожгли. Миссионеры, включая Марию Тейлор, едва избежали смерти. Все они были людьми мирными и совершенно невероятно, что впоследствии именно их обвинили в разжигании войны, но так оно и случилось. Хотя Тейлор никогда не искал мщения и даже не просил у британского правительства защиты, некоторые политики, ястребы войны, рассматривали случай в Янчжоу, как прекрасный повод послать военные корабли Королевского флота. Они хотели унизительным образом поставить Китай на место, и именно КВМ в большей степени пострадала от последствий инцидента в Янчжоу. Хотя выстрелы так и не прозвучали, лондонская "Тайме" заявила, что "в этом деле пострадал политический престиж Англии", и вся вина за это была возложена на "компанию миссионеров, принявших название Китайской внутренней миссии". Газетная кампания нанесла огромный вред миссии. Финансовая поддержка прекратилась, а потенциальные добровольцы вдруг потеряли всякий интерес к миссионерской работе.

Пока вокруг Янчжоу разгорались противоречивые споры, миссионеры КВМ спокойно вернулись в город и продолжили свое служение. Их смелость стала сильным свидетельством для китайцев, которые видели жестокое к ним отношение, выраженное в действиях меньшинства - хулиганов и отщепенцев. Миссионерам теперь открылись двери для эффективного свидетельства. Начала работать церковь и, согласно Эмили Блечли, "обращенные здесь отличались от других, тех, кого мы знали в Китае. Здесь в них чувствовались такая жизнь, тепло и искренность".

Критика Тейлора и КВМ не положила конец противоречиям в Янчжоу. Редакторы газет и частные граждане продолжали бушевать до тех пор, пока он не почувствовал себя обессилевшим. Отчаяние было так велико, что Тейлор утратил желание продолжать работать, поддавшись "ужасному искушению. . даже покончить с жизнью". И внутренние, и внешние силы приводили его к черному отчаянию: "Я ненавидел себя; ненавидел мой внутренний грех; и все же не имел сил бороться с ним". Чем более он стремился достичь высокой духовности, тем менее удовлетворенным он себя чувствовал: "Каждый день, почти каждый час осознание неудачи и греха давит меня". И не было конца отчаянию. Если бы не забота друга, Тейлор бы кончил полным психическим сдвигом. Зная о проблемах Тейлора, его друг в письме поделился с ним секретом собственной духовной жизни: "Я хочу позволить моему Спасителю работать во мне согласно Его воле... пребывая в Нем, а не стремясь или борясь... Не стремясь иметь веру или увеличить нашу веру, а просто смотреть на Верного - это все, что требуется. Покоиться в Любимом полностью..." Благодаря этому письму жизнь Тейлора изменилась: "Бог сделал из меня нового человека".

Духовное обновление Тейлора произошло вовремя, поддержав его в период тяжелых личных испытаний. Вскоре после рождественских праздников в январе 1870 г. Тейлоры начали готовиться к отправке четверых старших детей в Англию для получения образования. Эмили Блечли, хорошо их знавшая, предложила свои услуги, чтобы присматривать за ними в Англии. Настало трудное время испытаний для дружной семьи Тейлоров. Именно тогда маленький и хрупкий пятилетний Сэмми не выдержал. Он умер в начале февраля. Несмотря на эту трагедию, решение отправить детей было твердым. В марте Тейлоры с печалью расстались с тремя другими детьми, которые не могли знать, что они целуют и обнимают свою мать последний раз в земной жизни. Жарким летом того года Мария, бывшая на последних месяцах беременности, серьезно заболела. В начале июля она родила мальчика, который прожил менее двух недель. Через несколько дней после его смерти Мария тоже умерла в возрасте тридцати трех лет.

Без Марии Тейлор стал невыносимо одинок. Он во многом опирался на ее поддержку и добрые слова и глубоко переживал отсутствие теплого участия жены. Он тосковал по женской дружбе, которой был лишен, и нет сомнений, что это повлияло на его решение посетить Ханькоу через несколько месяцев после смерти Марии. Там он встретился с Дженни Фаулдинг, двадцатисемилетней одинокой миссионеркой, которая была близким другом семьи с самого отъезда в Китай вместе с Тейлорами. На следующий год они вдвоем отправились в Англию и поженились.

В Англии Тейлор был чрезмерно рад увидеться с детьми, но у него накопилось много административной работы. Бергер У. Т., его домашний секретарь в течение долгих лет, больше не мог исполнять свои обязанности, и потому большая часть бумажных дел легла на плечи Тейлора. За год отпуска он организовал Совет, который занялся делами, оставленными Бергером. После того как все было улажено, осенью 1872 г. он с Дженни вернулся в Китай.

По мере роста КВМ Тейлор большую часть своего времени тратил на поездки по Китаю, проверяя работу многочисленных баз. Он был судьей многочисленных споров, и его постоянно вызывали, чтобы решить различные проблемы во всех провинциях Китая, и даже в Англии. В 1874 г., после двухгодичного отсутствия, он вернулся в Англию, чтобы заняться устройством своих детей, разбросанных из-за плохого здоровья Эмили Блечли, которое помешало ей продолжить заботу о них. А в 1876 г. он вновь вернулся, чтобы подбросить дров в домашний костер. Каждый раз, когда он приезжал в Китай, он привозил с собой новых миссионеров, а с ними и разногласия. Несмотря на успех КВМ, критика в их адрес продолжалась. Многие говорили о слабой подготовке кандидатов в миссионеры. Получение образования было достойным занятием для англичанина XIX в., и те, у кого не было этого образования, считались неполноценными.

Миссионеры КВМ, может быть, и не обогащенные житейской мудростью и книжными знаниями, отличались своей преданностью и рвением. Они с готовностью служили в глубинке, несмотря на опасности и лишения, часто потому, что принесли большие личные жертвы просто ради того, чтобы попасть в Китай. Элизабет Уилсон была одной из таких миссионерок. Долгие годы она мечтала служить Господу в Китае, но из-за плохого здоровья родителей не могла позволить себе исполнить мечту. В течение тридцати лет она терпеливо ухаживала за ними; и потом, в возрасте пятидесяти лет, через три недели после смерти последнего из родителей обратилась в КВМ, и ее приняли. Ее возраст, подчеркнутый серебром волос, сделал Элизабет почетным жителем Китая, и она верно служила ему.

Одинокие женщины были обычным явлением в КВМ. Тейлор давно оценил не только их стремление к добровольческой работе, но и потенциал их служения. Китайские женщины, как и мужчины-китайцы, были замкнуты, и только женщины-миссионерки смогли затронуть их сердца. Истинное испытание женщин в верности своему призванию произошло в 1877 г., когда Тейлор был в Англии с Дженни и детьми. До них дошло известие об опустошительном голоде, который навел ужас на Северный Китай, и отчаянные призывы о помощи. Это была выдающаяся возможность для благовествования, и нашлись добровольцы - женщины, - но вести их было некому. Сам Тейлор в это время заболел, но кто же еще знал Китай, его народ и его язык достаточно хорошо, чтобы возглавить миссионерскую группу? Ответ был очевидным - Дженни. Однако это решение не далось им легко. Оставить больного мужа и семерых детей (двое из них ее дети, четверо от Марии и одна приемная дочь) - Дженни не могла считать это правильным поступком любящей жены и матери, но, с другой стороны, она осознавала, что служение стоит превыше интересов собственной семьи, и Тейлор поддержал ее решение. Жены миссионеров, по его мнению, были не просто женщинами, они тоже были миссионерками. В письме возможным кандидатам он советовал: "До тех пор, пока вы не намерены сделать из вашей жены истинную миссионерку, а не просто жену, хранительницу очага и друга, не присоединяйтесь к нам". Дженни была "истинной миссионеркой" Бок о бок с одинокими женщинами она отправилась в глубинные районы Северного Китая, где вместе с коллегами служила до тех пор, пока на следующий год к ним не присоединился Хадсон, привезя с собой новых добровольцев.

Чем больше Хадсон Тейлор трудился и ездил по Китаю, тем большей становилась его озабоченность евангелизацией этого огромного региона, хотя объем работы был совершенно необозримым: "Души пропадают из-за нехватки знаний; каждый час более тысячи человек уходят в смерть и вечную тьму". Задача казалась непосильной, но Тейлор составил план. Если он сможет подготовить одну тысячу проповедников и если каждый из них сможет донести благовестие до двухсот пятидесяти человек в день, весь Китай будет охвачен благовестием чуть более чем за три года. Это было нереально, и, конечно, его цель так никогда и не была достигнута, но КВМ действительно оставила незабываемый след в истории Китая. К 1882 г. она вошла в каждую провинцию, а в 1895 г., через тридцать лет после своего основания, КВМ насчитывала более шестисот сорока миссионеров, посвятивших жизнь служению в Китае.

То, что Тейлор стремился довести Благую весть до всего Китая, конечно, было несбыточным устремлением. Эта цель, напротив, стала решительной слабостью КВМ. В попытке охватить весь Китай руководство миссии применило политику распыления (в противовес концентрации). Согласно великому историку миссионерского движения Кенету Скотту Латуретту, "главной целью Китайской внутренней миссии было не завоевание образованных людей или построение китайской церкви, а распространение знаний о христианском Евангелии по империи как можно быстрее... Хотя в работе были задействованы китайские помощники, но упор на набор и подготовку китайских священнослужителей не делался". Такая политика не являлась дальновидной. Враждебное отношение к иностранцам способствовало развязыванию Боксерского восстания [Боксерское восстание - антиимпериалистическое восстание в Китае 1899-1901 гг., иначе называемое Ихэтуаньским восстанием. - Примеч. пер], а власть коммунистов несколько десятков лет спустя ярко продемонстрировала наследственную слабость миссионерской политики, не поставившей задачей номер один строительство крепкого местного служения и поместных церквей.

Черные дни для КВМ были уже не за горами. Последние годы XIX в. были годами напряжения и тревог. Силы модернизации (и влияния западных веяний) сталкивались с силами традиции и непримиримых противоречий с иностранцами. Власть империалистической державы становилась на сторону консерваторов, и позиция западников оказывалась все более шаткой. Затем в июне 1900 г. императорский декрет из Пекина провозгласил смерть всем иностранцам и искоренение христианства. Последовало крупнейшее в истории мира уничтожение протестантских миссионеров. Были зверски убиты сто тридцать пять миссионеров и пятьдесят три миссионерских ребенка. Среди них были смелые миссионеры КВМ, работавшие в глубинке, больше всего пострадало одиноких женщин. Только в провинции Шаньси был жестоко убит девяносто один миссионер КВМ.

Для Тейлора, который находился в Швейцарии один, выздоравливая после серьезного психического и физического истощения, новости из Китая, хотя и смягченные теми, кто заботился о нем, оказались слишком сильным ударом. Это горе трудно было вынести, и он уже никогда не мог полностью оправиться от полученной травмы. В 1902 г. он ушел в отставку, покинув пост Генерального директора миссии, и вместе с Дженни оставался в Швейцарии до смерти жены в 1904 г. На следующий год Тейлор вернулся в Китай, где умер с миром через месяц после приезда. В последующие годы КВМ продолжала расти. В 1914 г. она стала самой крупной миссионерской организацией в мире, достигнув пика своего роста в 1934 г., насчитывая 1368 миссионеров. После прихода к власти коммунистов в 1950 г. КВМ вместе с другими миссионерскими обществами была изгнана из Китая и после столетия служения изменила свое наименование на Зарубежное миссионерское братство (3МБ), название, более точно указывавшее на характер миссионерского устремления.

Хадсон Тейлор внес неоценимый вклад в дело христианских миссий. Трудно представить, какими бы были сегодня миссии без его трудов и предвидения. Он был "молодым началом", говоря словами Ральфа Уинтера, чье воздействие на христианские миссии превзошло авторитет Уильяма Кэри - влияние, которое Уинтер подытоживает в свете прошедших лет:

"С медицинскими познаниями среднего уровня, без университетского образования, не говоря уже об отсутствии подготовки к миссионерскому служению и неровном индивидуалистическом поведении в первые годы служения, он был просто еще одним слабым существом, которое Бог использовал, чтобы смутить мудрых. Его ранняя стратегия, направленная против насаждения церквей, была совершенно ошибочной по сегодняшним стандартам, требующим обязательного основания церквей. И все же Бог воздал ему большие почести, потому что его взгляд обращался к тем, до кого прежде никому не было дела в этом мире. Хадсон Тейлор был движим божественным ветром, дувшим ему в спину. Святой Дух оградил его от многих падений, и его организация - Китайская внутренняя миссия - самая дружная и сплоченная организация, какая только возникала в истории миссионерского движения и которая так или иначе служила силами шести тысяч миссионеров, в основном, в глубинке Китая. Другим организациям понадобилось 20 лет, чтобы сравниться с Тейлором в его особом внимании к недостигнутым внутренним районам".

Джонатан и Розалинд Гофорт

Из всех миссионеров, кто служил на Востоке в XIX - начале XX вв., никто не добивался такого быстрого отклика на личное служение, как Джонатан Гофорт (Jonathan Goforth), который, по словам Дж. Герберта Кейна, был "самым выдающимся проповедником в Китае". Китай являлся базой Гофорта, но он также служил в Корее и Маньчжурии; и куда бы он ни шел, всюду начиналось пробуждение.

Гофорт, седьмой из одиннадцати детей, родился в западном Огайо в 1859 г. Он был обращен в возрасте восемнадцати лет и посвятил себя служению Господу после прочтения "Воспоминаний Роберта Мюррея Мчейна" ("Memoirs of Robert Murray M'Cheyne"). Однако призыв к миссионерской деятельности прозвучал для него несколько позже, когда он услышал трогательную речь доктора Джорджа Макея (Mackay), ветерана-миссионера из Формозы. Макей "два года провел в путешествиях... вверх и вниз по Канаде, пытаясь убедить молодых людей приехать в Формозу", но, как он сказал своей аудитории, все его старания были напрасны и ему оставалось только вернуться в Формозу без поддержки и продолжать начатое дело. Слова Макея не выходили из головы молодого Гофорта: "Когда я услышал это, меня переполнило чувство стыда... С этого момента я стал зарубежным миссионером".

Для подготовки к миссионерской работе Гофорт решил учиться в колледже Нокса, где надеялся найти теплое братское христианское общение и желание изучать Библию. Вместо этого наивный сельский мальчик, одетый в домотканую одежду, увидел, что он одинок в своих устремлениях к духовной верности Господу и в мечтах о миссионерской деятельности. Вскоре он стал популярным объектом шуток и юмора в студенческой среде, особенно после того, как начал посвящать свое время миссионерской работе по спасению заблудших душ; но время шло, и отношение к нему менялось. Ко времени выпуска Гофорт стал одним из самых уважаемых студентов в городке.

Активно участвуя в городской миссионерской работе весной 1885 г., Гофорт встретил Розалинд Смит, талантливую и утонченную студентку художественного факультета. Она казалась сомнительной кандидатурой на роль миссионерской жены Но Розалинд сумела увидеть в будущем спутнике нечто большее, чем "непритязательность его платья", и уловить в нем великий потенциал слуги Божьего. Это была любовь с первого взгляда: "Все произошло в течение каких-то минут. Я сказала себе: "Это человек, за которого я бы вышла замуж"". Они поженились в том же году, и практически сразу Розалинд ощутила вкус своей первой жертвы ради Божьего дела. Подобные чувства она испытывала очень часто, будучи женой миссионера Джонатана Гофорта. Ее мечта об обручальном кольце разбилась вдребезги, когда он сказал ей, что предназначенные для кольца деньги ушли на христианскую литературу

После окончания колледжа Нокса Гофорт обратился в Китайскую внутреннюю миссию, поскольку его пресвитерианская церковь Канады не работала в Китае. Прежде чем он получил ответ из миссии, пресвитерианские студенты Нокса также включились в дело и поклялись собрать деньги сами, чтобы отправить его в Китай До отплытия Гофорт предпринял поездку по Канаде, ратуя за миссии. Его выступления были яркими и мощными, и всюду, куда он ни шел, он видел изменения, происходившие в душах своих слушателей. Свидетельство выпускника колледжа Нокса убедительным образом подтверждает это:

"Я готовился к собранию в колледже Нокса в Торонто, решившись сделать все, что в моих силах, чтобы расстроить сумасшедший план, о котором говорили все студенты, т. е. о начале собственной миссионерской деятельности в Центральном Китае. А еще я подумал, что мне нужно новое пальто - мое старое выглядело довольно потрепанным. В Торонто я хотел убить одним выстрелом сразу двух зайцев' завалить этот план и купить себе новое пальто. Но этот парень совершенно расстроил все мои планы. Он сбил меня с ног своим энтузиазмом; такого я не испытывал никогда раньше, и мои драгоценные деньги, приготовленные на пальто, ушли в миссионерский фонд!"

В 1888 г. Гофорты отплыли в Китай, чтобы служить в провинции Хэнань. Началась жизнь, полная трудностей и горечи расставаний. Они часто болели, они видели смерть пятерых из своих одиннадцати детей. Пожар, наводнение, воровство уносили все нажитое, и несколько раз происходили события, угрожавшие их жизни. Самое ужасное испытание они перенесли во время Боксерского восстания, когда им пришлось спасаться в спешке бегством за тысячи миль от сумасшествия восставших в 1900 г. И все же, несмотря ни на что, их забота о потерянных душах никогда не угасала.

С самых первых лет в Китае Гофорт стал известен как сильный проповедник, иногда обращавшийся со своей вестью к толпам, насчитывавшим до двадцати пяти тысяч человек. Его весть была проста: "Иисус Христос и Его распятие". В самом начале его миссионерской службы видавший виды миссионер посоветовал ему "не говорить об Иисусе сразу же, когда имеешь дело с языческой аудиторией", потому что следует учитывать "суеверия относительно имени Иисуса", и этим советом Гофорт совершенно пренебрегал. Единственный подход, который он использовал в своей деятельности - это прямой подход.

Попытки Гофорта завоевать китайцев были необычными по многим миссионерским меркам, особенно их "открытый дом". Их дом, в европейском стиле и с европейской мебелью (включая кухонную печь, швейную машину и орган), был объектом глубокого любопытства китайцев. Гофорты с готовностью нарушали свое уединение и эффективно использовали дом как средство наладить дружбу и общение с людьми из провинции. Посетители приходили за много миль, а однажды даже преодолели более двух тысяч миль, и осматривали дом маленькими группами. Перед началом каждой экскурсии Гофорт говорил о Евангелии, и иногда посетители оставались после осмотра дома, чтобы услышать больше. В среднем он проповедовал по восемь часов в день, и за пять месяцев у них побывало около двадцати пяти тысяч человек. Розалинд служила собиравшимся во дворе женщинам, иногда разговаривая с группой до пятидесяти человек.

Такой характер работы проложил путь для будущих методов благовествования, когда Гофорт ездил из города в город, вызывая пробуждение среди населения, но не все коллеги одобряли такую деятельность. Однако Гофорт верил в его правильность: "Можно подумать, что принимать посетителей в своем доме не является настоящей миссионерской работой, но я так не думаю. Я открываюсь для людей, чтобы подружиться с ними, и пожинаю результаты, когда иду в их деревни с проповедью Часто люди в деревне собираются вокруг меня и говорят: "Мы были у вас, и вы показали нам дом, принимая нас как гостей". И они почти всегда приносят мне стул, чтобы сесть, стол, чтобы положить Библию и поставить чашку чая".

Боксерское восстание в 1900 г. прервало миссионерское служение Гофорта, а после возвращения в Китай их семейная жизнь претерпела радикальные изменения. Гофорт задумал новый план расширения внутреннего служения. Он разработал его до того, как Розалинд вернулась из Канады в Китай, и вскоре после приезда жены выложил перед ней свой проект: "По плану один из моих помощников арендует подходящее место в крупном населенном центре для нас, мы семьей живем в этом центре и все время интенсивно проповедуем. Я буду ходить с моими помощниками по деревням или по улицам, а ты будешь принимать женщин во дворе и проповедовать им. По вечерам начнем проводить совместные собрания, а ты будешь играть на органе и станем петь множество евангельских гимнов. К концу месяца мы оставляем человека, чтобы проповедовать новым верующим, а сами переезжаем в другое место, открывая его подобно первому. Когда таким образом у нас появится несколько мест, будем возвращаться в каждое из них раз-два в год". Розалинд слушала, и "ее сердце превращалось в кусок свинца". Сама идея была впечатляющей, но просто никак не подходила для семейного человека. Казалось слишком рискованным возить малышей по деревням, где было полно инфекционных заболеваний, и она не могла забыть "четыре маленькие могилки", которые они уже оставили на китайской земле. Хотя Розалинд вначале возражала, Гофорт стал претворять в жизнь свой план, уверенный, что его ведет Божья воля.

Хотя Розалинд полностью поддерживала политику верности мужа Господу, она иногда тревожилась о своей верности себе и своим детям. Конечно, Божья воля была превыше всего, но должна ли она расходиться с интересами ее семьи? Она никогда не сомневалась в любви мужа, но иногда ей казалось, что она не совсем уверена в своем положении. До возвращения с детьми в Канаду в 1908 г. Розалинд пыталась выяснить преданность мужа по отношению к себе: "Положим, находясь в Канаде, я заболела неизлечимой болезнью и мне осталось жить несколько месяцев. И если мы телеграфируем сюда, прося тебя приехать, ты приедешь?" Гофорт, конечно же, не хотел отвечать на такие вопросы. Прямое "нет" прозвучало бы слишком резко, но Розалинд настаивала, пока он не ответил - в форме вопроса: "Положим, наша страна находится в состоянии войны с другой страной, а я офицер британской армии, командующий важной воинской частью. Многое зависит от меня, как командира, в вопросе окончания войны - или победа, или поражение. Разрешат ли мне покинуть ответственный пост на призыв семьи приехать домой, даже если произойдет то, о чем ты говоришь?" Что могла ответить жена? Она могла лишь печально согласиться: "Не разрешат".

Служение во внутренних районах, начатое Гофортом в первые годы XX в., явилось твердым и устойчивым основанием для последующих великих пробуждений, к которым он приводил людей в годы дальнейшего служения. Его миссия пробуждения началась в 1907 г. Тогда он вместе с другим миссионером поехал в Корею и вдохновил пробуждение, прошедшее там по всем церквам, что в результате сказалось на "поразительном увеличении числа обращенных" и укреплении поместных церквей и школ. Из Кореи они отправились в Маньчжурию, где испытали "глубокое волнение души, явившись свидетелями последовавших великих пробуждений". По словам его жены, "Джонатан Гофорт поехал в Маньчжурию как неизвестный миссионер... Он вернулся через несколько недель, окруженный сиянием света христианского мира".

Прокатившаяся по Китаю и Маньчжурии волна пробуждения, начатая Гофортом, и в последующие годы приносила богатые плоды. Некоторые из его коллег и сторонников на родине устали от такого евангельского рвения. Им надоело слушать отчеты о рыданиях и покаянии в грехах, об излиянии Святого Духа, а некоторые даже обвинили его в том, что это движение превратилось в проявление фанатизма и пятидесятничества. Гофорт не обращал внимания на критику и продолжал проповедовать. Один из высочайших моментов в его служении пробуждения произошел в 1918 г., когда он проводил двухнедельную кампанию с китайскими солдатами под командованием генерала Фенг Ю-Сянга, который сам являлся христианином. Ответная реакция была потрясающей, и в конце кампании почти пять тысяч солдат и офицеров исповедовали веру в Христа.

В служении Гофорта были не только успехи, но и неудачи и проблемы. В начале служения он столкнулся с "опасностью, которая угрожала поглотить новорожденную церковь в Северном Хэнане... вторжением католиков". Похоже, католики следовали за ним по пятам, и в одном городе они "перехватили почти всех интересовавшихся... уничтожив за неделю работу многих лет". Что являлось мотивом перехода "интересовавшихся" к католикам? Согласно Гофорту, католики предлагали китайцам помощь в трудоустройстве и бесплатное образование, жилье и питание. (Протестанты также грешили применением таких методов, иногда заходя так далеко, что фактически платили китайцам за посещение своих школ.) Но Гофорт был непреклонным в своих убеждениях: "Мы не можем предложить такого стимула, и мы в ужасе от перспективы плодить "рисовых христиан". Мы не можем сражаться с римлянами, соперничая с ними и перекупая людей..." И хотя Гофорт отказывался от способов, предлагаемых католиками, многие из тех, кто склонился к католикам, позже возвратились обратно. Другая проблема, с которой столкнулся Гофорт, был собственный миссионерский Совет. Гофорт ставил "водительство Святого Духа" превыше "твердых и жестких правил" пресвитерианской церкви, от имени которой он служил и, по словам его жены, "с этим убеждением, касающимся Божьего водительства по отношению к себе, он естественным образом вошел в конфликт с другими пресвитерианами Хэнаня", поставив себя в положение человека, с которым "нелегко поладить". Гофорт не требовал для себя особых привилегий, он скорее настаивал на том, чтобы каждый миссионер мог "иметь свободу выполнять ту работу, в которой он чувствовал Божье водительство". Это была трудная проблема, и Гофорт часто оказывался в ситуации, когда "ему препятствовали и не давали завершить того, что он считал водительством Святого Духа".

После многих лет служения Гофорта в Китае его проблемы не уменьшились. Разногласия продолжались, а особенно трения усилились в 1920-е гг. из-за противоречий с фундаменталистами-модернистами, принесшими в церкви на родине раскол и нашедшими дорогу в Китай (см. гл. 11). Прибывали новые миссионеры, погрязшие в трясине глубокой критики, и Гофорт "чувствовал бессилие остановить эту волну". Его единственным ответом была "проповедь, как никогда раньше, спасения через Голгофский крест и демонстрация Его силы..."

Тогда как многие его ровесники-миссионеры погибли от болезней или ушли на пенсию, Гофорт, уже в возрасте семидесяти трех лет, еще сохранял свой энергичный темп проведения евангелизационных кампаний пробуждения. Даже после утраты зрения он продолжал служение с помощью китайца-ассистента. В возрасте семидесяти четырех он вернулся в Канаду, где провел последние полтора года жизни, путешествуя и приняв участие в почти пяти сотнях встреч. Он вел активное служение до самого конца, каждое воскресенье проводя по четыре собрания, пока мирно не почил во сне. Он оставил после себя потрясающее свидетельство того, что может сделать для Бога один человек среди многих миллионов людей Востока.

Глава 8. Острова в Тихом океане: проповедь в "раю"

Острова в Тихом океане: рай на земле. Никакое другое место на земном шаре в истории человечества - кроме Эдемского сада - не освещалось более яркими и сияющими рассказами прессы. Исследователи и торговцы покидали эти острова, неся описание останавливающей дыхание красоты. Писатели, включая Уильяма Мелвил-ла, Роберта Льюиса Стивенсона и Джеймса Миченера (James Michener), мастерски украсили свои романы страницами, посвященными очарованию островного мира. "Писатели соперничали друг с другом в сиятельном описании великолепного и прекрасного пейзажа; неровная череда гор, глубокие долины и тихие лагуны; сверкающий край песочного пляжа, высокие деревья, пальмы с торчащими перьями и пышная ползучая растительность; яркое богатство распускающихся цветов, тончайший вкус фруктов и великолепие разноцветных птиц". В этот мир и пришли миссионеры, сначала римские католические монахи, сопровождавшие исследователей, а потом протестанты по призыву миссионерских обществ.

Океания - термин, обычно применяемый для обозначения островов Тихого океана, состоит примерно из тысячи пятисот островов, разделенных на три основные группы: Полинезия, самая большая фуппа, начинающаяся от Гавайских островов на севере до Новой Зеландии на юге; Микронезия, группа маленьких островов, расположенных между Гавайями и Филиппинами, включая Марианские и Каролинские острова, Маршалловы и Гилберта острова; Меланезия, группа островов к югу от Микронезии и к северу от Австралии, включающая Фиджи, Санта-Крус, Новую Гвинею, Новые Гебриды, Новую Каледонию и Соломоновы острова. Размер островов варьируется: от Новой Гвинеи, второго по величине острова в мире, до крошечных точек в океане - таких, как Маршалловы острова, чья общая площадь меньше ста квадратных миль. Фактически вся Микронезия занимает меньшую площадь, чем американский штат Род-Айленд, и численность населения Микронезии и всей Океании была тогда относительно небольшой - исключая Новую Зеландию, в пределах, может быть, двух миллионов.

Тем не менее там были души, погибающие без Христа. Поэтому, несмотря на географическую отдаленность, многие миссионерские общества были готовы потратить любые усилия и денежные средства на евангелизацию этого растянувшегося в пространстве миссионерского поля деятельности. Впервые европейцы принесли миссионерскую весть в южную часть Тихого океана с помощью Магеллана и его команды исследователей и францисканцев в 1521 г., почти через десять лет после великого открытия Тихого океана, сделанного

Бальбоа. После высадки на Марианских островах маленький флот из четырех кораблей (от одного отказались раньше) отплыл к Филиппинам, где около трех тысяч островитян были приняты в католическую церковь. Нет прямых указаний на то, что они понимали хотя бы основные догмы христианства, однако этот факт считался высшим достижением миссионерской деятельности Римско-католической церкви. Для Магеллана эта историческая экспедиция стала последней. Вместе с некоторыми членами команды он был убит при попытке заставить местных жителей другого острова заплатить дань королю Испании. Несколько позже миссионеры католической церкви вернулись на острова, но и на этот раз их миссионерская деятельность оказалась кратковременной.

Именно капитан Кук, более чем кто-либо другой, повлиял на решение протестантской церкви попробовать обратить в христианство жителей тихоокеанских островов. Его открытия захватили воображение церковных лидеров и простых людей, в результате чего в 1795 г. было организовано Лондонское миссионерское общество. Возникло оно усилиями межконфессиональной группы служителей и простых людей для того, чтобы послать миссионеров на Таити "или другие острова южных морей". Вскоре за ними последовали другие миссионерские общества (в частности, представляющие методистов, последователей Уэсли, конгрегационалистов, пресвитериан и англикан), и только к концу XIX в. Океания стала сиятельной историей успеха протестантских миссий.

На тихоокеанских островах, как и в других частях света, первыми протестантскими миссионерами оказались британцы; другие протестанты были из Австралии, Америки и, несколько позже, из Германии. Римские католики на тихоокеанские острова пришли сравнительно поздно, завоевав крепкие позиции лишь к середине XIX в. Как и везде, здесь существовало сильное соперничество между протестантами и католиками, и в среде миссионеров антикатолические настроения были достаточно сильными. Католиков критиковали за то, что они несли номинальную и поверхностную религию, основанную на таинствах, полностью пренебрегающих низким моральным состоянием местного населения. "Папство поднимает свою уродливую голову, - писал Джозеф Уотерхаус (Joseph Waterhouse), уэслианский миссионер, - освящая поедание человеческой плоти, полигамию, прелюбодейство и блуд!!" Возможно, камнем преткновения между протестантами и католиками стала их национальная принадлежность. Католики были французами, и в среде протестантов царил реальный страх, что на островах может восторжествовать политическое и военное превосходство французов.

В течение первых лет протестантской миссионерской работы в южной части Тихого океана большая часть миссионеров отрицательно относилась к идее британского или американского политического вмешательства в дела островитян. Однако с приходом французских католиков миссионеры начали просить у своего правительства защиты, желая установления британского или американского протектората. Но ни один из них так и не был установлен, и к середине XIX в. британские миссии в южных морях начали терять былую силу.

Уникальное географическое положение тихоокеанских островов с самого начала имело очевидное влияние на стратегию миссий. Очень важной проблемой явилась проблема транспорта.

Недостаточно было просто послать миссионеров в район южных морей и высадить их на изолированных островах, предполагая, что они спокойно станут ждать корабль, который придет в следующем году. Маленькие размеры и ограниченное население большинства островов приводили к сильному ощущению клаустрофобии, и смелые миссионеры, решившиеся служить вдали от родного дома, вдруг оказывались в изоляции в окружении огромного Тихого океана. Логическим решением проблемы стало появление судов, принадлежащих миссиям. "Утренняя звезда" в Микронезии, "Джон Уильямс" в Полинезии, "Южный крест" в Меланезии - так последовательно назывались миссионерские корабли, ставшие незаменимыми помощниками миссионеров и сыгравшие ключевую роль в проповеди Евангелия островному миру.

Используя эти корабли, многие европейские миссионеры стали странствующими полевыми директорами, координирующими работу местных проповедников и учителей. Это была здоровая стратегия, и по свидетельству одного миссионерского историка, "...местные христиане-миссионеры должны были доказать главную силу христианских миссий в южных морях. Они действительно проделали замечательную работу, хотя и не имели престижа европейцев. Ими пренебрегали, их гнали, а иногда убивали те островитяне, которым они доверили свою судьбу. И все же все они выстояли, и между 1839 и 1860 гг. многие деноминации были очень обязаны этим смелым островным миссионерам, ходившим туда, куда осмелились бы пойти не многие европейцы".

Как и в случаях с другими первопроходческими миссиями в других концах света, здесь, на островах Океании, были принесены огромные жертвы ради того, чтобы распространить христианство среди жителей этих островов. Многие островитяне смертельно боялись европейцев, и вполне обоснованно. Рассказы о жуткой деятельности работорговцев передавались с острова на остров, и с первого взгляда миссионеры ничем не отличались от их жестоких соотечественников. Более того, религия большинства островитян была примитивной формой анимизма: они верили, что принятие чужеземцев, даже если они пришли с миром, наверняка приведет к проклятию со стороны злых духов. В результате многие великие миссионеры, как иностранные, так и местные, примкнули к рядам мучеников, неся враждебным островам Благую весть.

Но часто самое яростное сопротивление миссионерам оказывали торговцы и моряки, главной целью которых была эксплуатация людей и ресурсов островов. Миссионеры казались им непреодолимым препятствием, стоящим на пути удовольствий и финансовой прибыли; иногда миссионеров предавали собственные земляки, возбуждавшие против них ярость и ненависть местных жителей. По словам Роберта X. Гловера, европейцы, по большей части, были "распутными и беспринципными и оставляли постыдный след везде, где бы ни бывали. Они упивались языческой безнравственностью и привозили туземцам ром, чтобы доводить до безумия местных жителей, и огнестрельное оружие, чтобы прибавить ужасов к племенной жизни; они обманывали и эксплуатировали островитян, становясь виновниками величайших крайностей и жестокостей".

Христиане боролись против множества подобных препятствий, но еще более опустошающими могли быть внутренние конфликты, с которыми они сталкивались в своей миссионерской деятельности. Всегда имевшаяся перспектива материальной выгоды также весьма искушала, собирая неплохой урожай в среде миссионеров. Но хуже всего было то, что свободный образ жизни и открытая сексуальность являлись моральной трясиной, в которой завязли некоторые миссионеры, не сумев противостоять подобным искушениям. "Превращение в местных" стало, согласно Стефану Нейлу, "более частым явлением, чем это принято отражать в назидательных рассказах о первых миссиях..." Здесь, в этом островном раю, они сталкивались с такими соблазнами, которых не видели никогда раньше в границах собственной защищенной культуры. Некоторые сумели их преодолеть. Другие - нет. Несмотря на личные неудачи миссионеров, сага о миссиях в этом регионе мира является повествованием о величайших успехах в христианской истории. Это история принятия отдельными людьми решений о повороте от разрушительных племенных обычаев к живой вере в Христа. Но более того, это история "народных движений" - движений, которые происходили во всей христианской истории в каждой части земного шара, но были совершенно особенными в островном мире. Они приводили к христианству большие семьи и иногда целые племена и были тщательно задокументированы профессором Аланом Р. Типпетом (Alan R. Tippett) в его книгах "Народные движения в Южной Полинезии" ("People Movements in Southern Polynesia") и "Христианство на Соломоновых островах" ("Solomon Island Christianity"). Он указывает, что во многих случаях не происходило ощутимого церковного роста до тех пор, пока миссионеры не поняли жизненно важного значения семьи и племенного союза. И только тогда миссионеры в южных морях достигали несравненных успехов в проповеди благовестия. Сегодня этот район мира имеет больший процент христиан, чем любой другой, сравнимый с ним.

Генри Нотт и миссионеры "Дафф"

В отличие от ранних протестантских миссий в других районах мира, где миссионеры работали один за одним или маленькими группами, миссионерское служение на тихоокеанских островах началось с сенсации. Это произошло туманным лондонским утром в августе 1796 г., когда тридцать миссионеров с шестью женами и тремя детьми, финансированные Лондонским миссионерским обществом, погрузились на миссионерский корабль "Дафф" и начали семимесячное морское путешествие на остров Таити. Такого дружного миссионерского наступления никогда раньше не происходило в истории миссионерского движения, и день проводов мир запомнил надолго. Толпы искренних сторонников пришли на берег реки, "воспевая хвалу Господу", надеясь на то, что их христианским посланцам удастся сделать многое в этой наиболее "нецивилизованной" области мира.

Морское путешествие было не очень спокойным, но в субботу, 4 марта 1797 г., миссионеры благополучно высадились на Таити, а на следующий день провели богослужение в европейском стиле, привлекшее большой интерес островитян. Суббота осталась позади, миссионеры не теряли времени и стали устраиваться на новом месте; через несколько недель капитан Уилсон, сам христианин, почувствовал, что они находятся в безопасности и что теперь он может покинуть их со спокойным сердцем. Он отплыл в Тонгу, чтобы оставить там десять миссионеров. Атмосфера на Тонге была менее приветливой, чем на Таити; дружелюбного любопытства жителей Таити на Тонге совсем не ощущалось. На этот раз у капитана Уилсона появились смешанные чувства. Но с ним плыли еще два миссионера, Уильям Крук и Джон Харрис (William Crook and John Harris), которых нужно было высадить на Маркизских островах.

На Маркизских островах миссионеры ЛМО встретили свою первую из многих неудач. Эта проблема была несколько неожиданной. Миссионеров встретили не ужасные копья и дубинки, чего они боялись и что видели в ночных кошмарах, а дружелюбный прием - то, чего они никак не ожидали. Едва корабль бросил якорь, две нагие прекрасные местные девушки, войдя в воду, стали плавать вокруг него, крича: "Waheine! Waheine!" (Мы - женщины). Хотя Уилсон отказался взять их на борт и пытался не принимать во внимание их поведение, но даже он, бывалый моряк, видел отчетливо, что ожидало двух новичков-миссионеров. И все же Круку и Харрису нужно было выполнять свою работу, и они с чувством долга погрузили свои вещи в маленькую лодку и стали грести к берегу.

На следующее утро, перед тем как поднять якорь, Уилсон послал моряков на берег проверить, как идут дела у миссионеров. Они нашли Харриса на берегу с вещами, потерявшего всю свою смелость и желавшего уехать с острова. Оказалось, что он провел самую унизительную ночь в своей жизни. Его разлучили с Круком, и он остался в компании жены вождя, которая продолжала неприличные поползновения.

Имея опыт встреч с белыми, она упорно верила, что такое поведение будет похвальным, но жестоко ошиблась. Презрительные отказы Харриса настолько шокировали ее, что она стала сомневаться, действительно ли он относится к мужскому полу. Оставив его одного, она ушла в деревню и, по свидетельству Грэма Кента (Graeme Kent), вернулась в сопровождении других женщин, которые "налетели на спящего человека и провели настоящий досмотр, чтобы выяснить, в чем дело". Харрис был настолько ошеломлен происшедшим, что категорически отказался остаться на острове, поэтому команда отвезла его на корабль, оставив Крука одного налаживать работу на Маркизских островах. Но не прошло и года, как Крук тоже сдался, и у Л МО остались только две базы в южной части Тихого океана, Таити и Тонга.

На Тонге миссионеров ожидали проблемы иного рода. Скоро они обнаружили, что были не единственными европейцами на острове. На островах иногда оставались моряки, сбежавшие со своих кораблей. На Тонге таких было трое. С самого начала они стали для миссионеров "дьяволом во плоти", явно идя на все, чтобы сделать их жизнь невыносимой. Они рассматривали миссионеров как угрозу своему образу жизни, и поэтому старались настроить против них местных жителей. Но не только физической расправой пугали они миссионеров. Они также рассчитывали сломить этих людей психологически, поддразнивая их легким и свободным доступом к сексуальным наслаждениям и издеваясь над строгой и воздержанной жизнью миссионеров. Несмотря на давление, миссионеры держались своих убеждений очень стойко - все, кроме одного. Джордж Висон (George Veeson), каменщик, только год как посвятил себя служению Господу вместе с двадцатью девятью коллегами. Он сдался перед лицом искушений и оставил своих братьев, чтобы присоединиться к вольным жителям и свободно проводить время среди островитян. Вождь дал ему землю и слуг, и он набрал себе целый гарем "жен".

Висон навлек позор на ЛМО, но у миссионеров на Тонго существовали еще более серьезные проблемы. На острове вспыхнула гражданская война, и эта борьба свела на нет все попытки наладить миссионерскую работу. Трое миссионеров, захваченные в пылу военных действий, погибли, а оставшиеся шестеро прятались в пещерах, пока их не спас проходивший мимо острова корабль. На острове остался только Висон, миссионер-отступник, но дни его пребывания там были сочтены. Его совесть, хоть и временно затемненная, не давала ему насладиться в полной мере свободной жизнью, и он вернулся в Англию полный раскаяния и публично исповедался в своем грехе. Висон уверял своих соотечественников, что этот грех был единственным случаем нравственного падения среди миссионеров: "учитывая все препятствия, для друзей и сторонников миссий в южных морях должен прозвучать большим утешением тот факт... что больше никто из миссионеров... не вел себя неподобающим своему освященному положению образом" (утверждение, оказавшееся, к сожалению, неверным). Тонга на время была забыта, но в 1820-х ее опять посетили миссионеры - на этот раз уэслианские методисты. Самым замечательным из них был Джон Томас, кузнец, ставший свидетелем вдохновляющего прогресса в деле христианизации острова за двадцать пять лет служения там.

Тем временем работа ЛМО на Таити медленно, но продвигалась, несмотря на многочисленные неудачи. Трое миссионеров, вслед за Висоном, "стали местными", другие покинули остров, испугавшись трудностей или заболев. Без величайшего терпения упрямого и необразованного каменщика, Генри Нотта (который отработал там шестнадцать лет без видимых признаков успеха), работа на острове явно бы остановилась. Нотт родился в Брумсгроуве, Англия, в 1774 г. и в возрасте двадцати двух лет отплыл на "Даффе" как одинокий миссионер, полный решимости посвятить всю жизнь евангелизации тихоокеанских островов. Сначала он был одним из многих миссионеров, мечтающим оставить хоть маленькую память в сердцах и умах людей. Но опасности и проблемы увеличивались, другие миссионеры сдались (однажды сразу одиннадцать миссионеров покинули остров). Остались Нотт и еще три человека, но даже те поговаривали об отъезде. Настали трудные для миссионеров времена. В 1808 г. их дом и печатный станок были разрушены, а большая часть вещей украдена. Но хуже всего было то, что отсутствовал практически всякий контакт с внешним миром. Во время наполеоновских войн французы захватили "Дафф", и прошло четыре года, прежде чем миссионеры впервые получили из дома какие-то вести и помощь. Одежда обветшала и порвалась, обувь износилась до дыр. По мере истощения запасов они были вынуждены собирать в горах ягоды и фрукты. И все же Нотт отклонял все разговоры об отъезде.

С самого начала миссионерам на Таити приходилось мириться с правлением властного и непреклонного короля Помаре, жаждавшего наслаждений. Он имел репутацию жестокого властителя, что подтверждалось гибелью почти двух тысяч человек. Хотя он олицетворял собой язычество в его наихудшем варианте, миссионерам он был нужен как союзник, и они искали его дружбы. Иногда он отвечал дружелюбием, а в других случаях обращался с ними как с врагами. Когда он умер в 1804 г., к власти пришел его сын, Помаре II, и какое-то время миссионеры боялись, что он будет хуже свего отца. Однако скоро Помаре II стал смотреть на миссионеров как на потенциальный источник европейских товаров, особенно мушкетов и другого вооружения. Явно для того, чтобы добиться их расположения, он принял христианскую веру, которая в лучшем случае была двусмысленной. Он просил оружие, чтобы покончить с мятежными силами, что вначале поставило миссионеров в тупик. Но с ростом воинственности окружающих людей, угрожавших и их жизни, они сдались и решили обеспечить Помаре II и его христианских последователей оружием и боеприпасами. Могли ли миссионеры оправдать такое вмешательство? Дело в том, что оно дало практические результаты, от которых зависела их собственная жизнь. По наблюдениям очевидца, мятежники бы выиграли, "если бы миссионеры не раздали местным оружия вместе с Библией и не научили обращению с огнестрельным оружием так же хорошо, как хорошо их научили молиться".

Во время мятежа Таити покинули все миссионеры, кроме Нотта. Он смело охранял свой пост, отказываясь покинуть остров. Лишь только раз он съездил в Австралию, чтобы истребовать из ЛМО специальный заказ. Заказ состоял из одной из четырех "молодых Божьих женщин", высланных в качестве жен для миссионеров. Несомненно, в ЛМО поняли, что тихоокеанские острова были не самым лучшим местом для одиночества. Нотт, как и некоторые другие одинокие миссионеры, взял себе местную жену, но, подчиняясь возражениям коллег-миссионеров, союз был "аннулирован общим согласием и, без сомнения, забыт, когда прибыл специальный корабль с четырьмя "Божьими женщинами" на борту".

Нотт мог быть намного счастливее с местной женой, поскольку оказался с ней более совместим, чем с "Божьей женщиной", которую ему прислали. Хотя ее считали женщиной с "совершенными изгибами" тела, менее благоприятные отзывы звучали о ее характере. Коллега-миссионер писал: "Ее язык каждый день трудился беспрестанно, понося мужа в самых жестких выражениях и сплетничая об остальных с наименьшим на то основанием... Ее нога никогда не направлялась в то место, где должна была совершаться молитва, но каждый день она присоединялась к тем, кто усердно трудился, чтобы усложнить нашу жизнь и посеять между нами раздоры". Она, по общепринятому мнению, являлась позором для миссии. Доктор Росс (Ross), миссионер Л МО, жаловался на ее тягу к спиртному, говоря, что "когда она напивалась, то была совершенно вне себя и не отдавала себе отчета в своих делах и выражениях". По его сообщению, несколько месяцев спустя она умерла, потому что "упилась до смерти".

Когда мятеж закончился, Нотт продолжил прерванную работу, умоляя даже Помаре бросить грешную жизнь. Помаре был не только пьяницей и многоженцем, но и гомосексуалистом, и явно раздражался от вмешательства христиан в такие дела. Тем не менее окончательная победа над мятежниками в 1815 г. действительно явилась сигналом к началу широкой христианизации на острове. Помаре публично отрекся от языческих идолов и жертвенников и, чтобы доказать свою искренность, двенадцать своих личных идолов он подарил миссионерам (без сомнения, в ответ на их просьбу), чтобы те отвезли их в Лондон директорам Л МО как свидетельство того, что происходит на Таити. Отправленные идолы явились сенсацией в Англии, где проводились специальные молитвенные собрания, на которых молились за обращение Помаре. Именно в таком повороте событий нуждалось ЛМО, чтобы восстановить свою подмоченную в южных морях репутацию, и в фонд миссии снова начался приток пожертвований.

Для Помаре, однако, было недостаточно отречения от идолов. Он мечтал стать полноценным христианином, а это означало принятие водного крещения. Подобная просьба стала для миссионеров настоящей дилеммой. Они понимали, что его крещение повлияет на решение сотен, может быть, тысяч людей повернуться к христианству лицом, но не превратится ли это действо в насмешку, принимая во внимания продолжающиеся случаи их аморального поведения? Это было трудное решение, но после продолжительного обсуждения и молитв они пришли к заключению, что крещение принесет больше отрицательных результатов, и сумели отложить его крещение на семь лет. Но когда оно все же произошло в 1819 г., то стало событием, очевидцами которого были пять тысяч человек, и это крещение открыло дорогу многим подданным Помаре, решившим публично обратиться в новую веру. Хотя сам Помаре вскоре опять впал в свои старые греховные привычки, среди местных таитян произошли огромные перемены. Посетивший остров знаменитый русский аристократ был поражен отсутствием детоубийства, каннибализма и войн - в чем огромная заслуга европейских миссионеров

На других островах Тихого океана успехи миссионеров в первые десятилетия XIX в оказались незначительными Евангелие проповедовалось и в других местах, помимо Таити, но каждой видимой победе, казалось, сопутствовали неудачи Только на Гавайях, далеко на север, появились очевидные признаки Божьей работы в сердцах людей

Хирам Бингем и миссии на Гавайских островах

История христианских миссий на Гавайских островах (или Сандвичевых островах, как их тогда называли) - это уникальный рассказ о том, как горстка американских миссионеров внедрилась в неизвестную культуру и в течение нескольких десятилетии влияла на каждый аспект жизни того общества Любопытство многих возбудит история их борьбы и межличностных конфликтов, такая интересная, что в недавние годы она стала темой одного из романов-бестселлеров Джеймса Миченера "Гавайи" ("Hawaii") К сожалению, роман не совсем верно представил христианские миссии на Гавайях Шумный фанатик-миссионер, герой произведения Миченера, разрушал местную культуру, что было совершенно не типично для миссионеров, отправлявшихся на Гавайские острова Верно то, что они в какой-то степени были заражены господствовавшим в XIX столетии чувством расового превосходства, но их первостепенная задача духовного благополучия гавайцев была преобладающим чувством

Считается, что Гавайские острова были заселены около 900 г н э Как и на большинстве островов южной части Тихого океана, обычным явлением были детоубийство и каннибализм, а общей религией считалось поклонение духам Группа Гавайских островов стала известной западному миру только в 1778 г, и это произошло совершенно случайно Капитан Джеймс Кук плыл от Таити к западному побережью Северной Америки и внезапно обнаружил этот островной рай Во время первого посещения гавайцы приняли его за бога, но во второе посещение в 1779 г их почтительность к нему стала угасать, во время ссоры с одним из вождей Кук был убит Несмотря на этот инцидент, контакты с Гавайскими островами продолжились и ссора забылась В последовавшие десятилетия были установлены торговые взаимоотношения с западным миром, а острова стали излюбленным местом швартовки судов, торговавших с Дальним Востоком Во время таких остановок местные молодые люди приходили на корабль, чтобы уплыть на судне вместе с командой, и некоторые из них таким образом попадали в Соединенные Штаты

Подобный контакт с местными гавайцами возбудил интерес американцев к гавайским миссиям Самую большую известность приобрел юноша по имени Обукия, житель этих островов, которого однажды нашли плачущим на ступеньках Йельского колледжа из-за его ненасытной жажды к учению Студент Эдвин Дуайт (Edwin Dwight) почувствовал к нему сострадание и начал учить его, параллельно объясняя ему Евангелие, полагая, что однажды Обукия вернется на Гавайи и будет проповедовать своим людям Слово Божье Мечты Дуайта окрепли, когда Обукия уверовал, но надежда на его возвращение к своему народу угасла, потому что Обукия заболел и умер зимой 1818 г. Интересно, что своей смертью он пробудил сердца много большего количества людей, чем когда жил среди них, и десятки жителей Новой Англии стали думать о том, чтобы нести Евангелие на Гавайские острова.

Американский совет взял на себя инициативу по организации работы на Гавайях. Через год после смерти Обукии Совет уже имел группу миссионеров и христианских работников, готовых отплыть на Гавайи. Возможно, опасаясь падения их энтузиазма, директора действовали поспешно. В рекордно короткие сроки Совет связался с потенциальными кандидатами, которые прошли соответствующее собеседование и были приняты Советом на служение. Им посоветовали взять жен и приготовиться к отплытию как можно скорее. Миссионеры, конечно, осознавали специфические проблемы, подстерегавшие одиноких людей в южных морях. Из семи пар, уехавших на Гавайи в октябре 1819 г., шесть пар поженились за несколько недель до отъезда.

Во время пятимесячного морского путешествия Хирам Бингем, выпускник Андоверской семинарии, стал лидером маленькой миссионерской группы. Они с Сибиллой поженились менее чем за две недели до отправления и через две недели после знакомства. К счастью, молодожены хорошо подходили друг другу и их первенство зачастую удерживало колеблющихся миссионеров вместе. По прибытии на Гавайи новые поселенцы обнаружили, что совершенно не подготовлены к тому, что их ожидало. Они находились в полном шоке от увиденного. Об этом можно судить по рассказу о первой встрече Бингема с гавайской цивилизацией: "Вид нищеты, морального падения и варварства среди непрерывно говорящих и почти голых местных дикарей... был отвратительным. Некоторые из нас отвернулись со слезами на глазах, другие, с более крепкими нервами, продолжали смотреть, но были готовы вскричать: "И это люди? ...Неужели эти создания возможно привести к цивилизации? Неужели их возможно сделать христианами? Сможем ли мы остаться на этих невежественных берегах и поселиться навсегда среди таких людей ради подготовки их к жизни на Небесах?""

Какое впечатление произвели эти самодовольные посетители из Новой Англии на островитян, неизвестно, но последние, по крайней мере, были достаточно учтивы, чтобы тепло приветствовать их, "намного более учтиво", согласно одному историку, "чем приезжие того заслуживали". На счастье, время для визита миссионеры выбрали очень удачно - необъяснимое "совпадение", если не считать это провидением Божьим. В обществе островитян в недавнем прошлом произошла огромная перемена - к власти пришел новый правитель. Идолопоклонство и человеческие жертвы были объявлены вне закона, и долгая история межплеменных войн, казалось, тоже закончилась. Миссионерам разрешили сойти на берег и начать работу.

Перед ними стояла огромной важности задача, что, фактически, стало вызовом существовавшему там образу жизни. Необходимо было выполнить поручение, данное Советом: "Вы должны широко открыть сердца и высоко держать свою марку. Вы не должны отвлекаться ни на что, кроме насаждения на острове плодоносных полей и постройки опрятных жилищ, школ и церквей, чтобы поднять уровень развития этого народа до высокого уровня христианской цивилизации..." "Уровень христианской цивилизации", естественно, означал цивилизацию в стиле Новой Англии, далеко отстоявшую от легкого образа жизни гавайцев. Неудивительно, что такой цивилизации сопротивлялись, а если не сопротивлялись, то, по меньшей мере, значительно недопонимали законы пуританской морали, которую миссионеры принесли с собой. Нравственные нормы в отношении к работе, в частности, стали камнем преткновения для многих новых христиан.

Настоящее сопротивление, которое миссионерам пришлось преодолевать, исходило (как и в южной части Тихого океана) от соотечественников, моряков. Матросы были в ярости от вмешательства миссионеров в образ жизни местного населения, поскольку раньше моряки могли беспрепятственно зазывать молодых женщин подниматься на корабль и продаваться за несколько дешевых безделушек. По мере роста влияния миссионеров такая практика пошла на убыль, и не раз Бингем и его коллеги сталкивались с яростью тех, которым отказывали в сексуальных удовольствиях. Однажды моряки с "Дельфина" сошли на берег и набросились на Бингема с ножами и дубинками и, без сомнения, убили бы, если бы не своевременная помощь верных гавайцев.

Несмотря на противодействие, прогресс миссий на Гавайях происходил с поразительной скоростью. Были организованы церкви и школы. Вскоре их заполнили ученики, горевшие желанием слышать больше о христианстве и научиться читать. В одну из таких школ, организованную Сибиллой Бингем, поступили несколько женщин-вождей, и скоро они приняли веру. Одна из вновь уверовавших, крестившаяся в 1823 г., была матерью правителя. Наверное, самым ярким событием стало обращение Капиолани, женщины-вождя, которая, как и многие гавайцы, жила в жутком страхе перед богиней Пеле, пребывавшей, по преданиям, в дымящемся кратере вулкана Килауа. После обращения ко Христу Капиолани, перед сотнями собравшихся соплеменников, в ужасе взирающих на нее, бросила вызов Пеле, взобравшись на вершину вулкана и спустившись в его кратер, чтобы продемонстрировать бессилие ложной богини. В смелом отречении Капиолани бросала камни и "святые" ягоды в озеро лавы, насмехаясь над суевериями людей. Затем, вернувшись к остальным, она свидетельствовала о силе истинного Бога. Это стало ярчайшим событием, которое воистину проложило путь христианству на Гавайях более, чем все миссионерские обличительные речи против Пеле, взятые вместе.

К 1830 г., только после десяти лет жизни на Гавайях (и после прибытия второй группы миссионеров), миссионеры расселились по всем островам.

К Бингему относились с большим почтением, и многие вожди уважали его не только как духовного лидера. По словам одного циника, они даже позволяли "королю Бингему" диктовать им, какой закон издать. "Консервативные законы Коннектикута - это законы Гавайев", - писал другой критик.

Но все законы Новой Англии, взятые вместе, не могли преодолеть столетий моральной распущенности, царившей на островах. Самая отчаянная ситуация, согласно Брэдфорду Смиту (Bradford Smith), создалась в области, относившейся к сексуальным грехам: "Братья терпеливо старались объяснить седьмую заповедь. Но переводя ее на гавайский язык, они с ужасом узнали, что существует около двадцати способов совершения измены по-гавайски. Если в своей формулировке они используют один из двадцати, то дадут возможность использовать остальные для удовлетворения похоти. Им пришлось закончить свои пояснения туманной фразой: "ты не должен спать неправильно", превратив эту заповедь в область ответственности перед совестью".

Даже самые верные гавайские христиане сталкивались с проблемами сексуальной невоздержанности. Подытоживая ситуацию, миссионерский учитель Лоррин Эндрюс (Lorrin Andrews) подтверждал, что "прелюбодеяние было возмутительным грехом местных учителей..." А другой миссионер писал: "Многие учителя спали со многими или со всеми своими учениками". Миссионеры верили, что они помогают делу морали, когда настаивали на том, чтобы обращенные одевались, и только тогда "обнаружили", согласно Смиту, "что одежда девушек стала новым источником соблазна для мужчин, которые всю жизнь воспринимали наготу как само собой разумеющееся".

Сами миссионеры, в отличие от братьев в южных морях, сумели сохранить чистоту в окружении моральной распущенности, в которой были вынуждены жить. Но эти люди сталкивались с более сильными искушениями, особенно в области обретения материальных благ. Некоторых миссионеров обвиняли в торговле товарами, в конкуренции с торговцами и иностранными купцами. Артемас Бишоп, например, использовал труд местного населения для изготовления сигар в обмен на учебные пособия, а прибыль направлял на строительство своего дома. Другой миссионер, Джозеф Гудрич, приобрел сахарную плантацию и построил собственный сахарный завод, а третий выращивал кофейные зерна.

Такая коммерческая активность явно не одобрялась Американским советом, и между миссионерами и директорами разгорелся по этому поводу жаркий спор. Лоррин Эндрюс в письме домой к отцу осуждал своих начальников: "Мы должны сделаться рабами? Ты жертвуешь свои деньги Американскому совету не для того, чтобы твой сын находился в зависимости от административно-хозяйственной комиссии Совета". Эндрюс и другие хотели свободы от диктаторского контроля Совета. Забавно, но экономическая ситуация в Америке как раз и предоставила им эту свободу. Тяжелые времена вынудили Американский совет отказать своим подопечным в поддержке, и миссионерам ничего не осталось, как только придумать, чем зарабатывать себе на жизнь.

Несмотря на все проблемы нравственного и материального характера и противоречия между миссионерами и директорами Совета, работа по благовествованию продолжалась с поразительными успехами. К 1837 г. команда миссионеров насчитывала в своих рядах шестьдесят человек, многие из которых работали не покладая рук, как преданные и высокодуховные слуги Божьи. Почти двадцать лет они старательно закладывали твердое основание для христианской церкви на Гавайях. С завершением этой работы началось духовное пробуждение. Пробуждение охватило все острова, в частности, начал активную деятельность странствующий проповедник Титус Коун (Titus Coan). В отличие от своих суровых братьев из Новой Англии, он не боялся проявления эмоций и приветствовал "пролитие слез, дрожание губ, глубокие вздохи и тяжелые стоны". Коун прочитывал до тридцати проповедей в неделю, переходя с острова на остров, и тысячи людей засвидетельствовали свою веру в Христа. Быстро росли новые церкви, некоторые из них достигали численности двух-трех тысяч человек и даже больше. Во время пробуждения членами церквей стали больше двадцати тысяч гавайцев, тем самым почти в двадцать раз увеличилось количество прихожан на островах.

К 1840 г., через двадцать лет миссионерской работы, миссионеры из Новой Англии могли оглянуться назад с чувством удовлетворения от выполненной работы, но впереди было еще много проблем. Их строгие пуританские церкви подрывались влиянием католических священников, чьи методы, по свидетельству Брэдфорда Смита, находили больший отклик в сердцах местного населения: "Вместо того, чтобы просить пожертвований, католики сами давали подарки, особенно детям, которых приносили крестить. Они проводили короткие службы без проповедей, не возражали против курения и употребления алкоголя, обещали отпущение грехов грешникам и с готовностью принимали в члены церкви. Вместо того, чтобы строить крепкие американские дома, они сами принимали гавайский образ жизни". Многие из гавайцев, когда-то собиравшиеся послушать Коула, перекинулись к не столь требовательным католикам, и менее чем за десять лет евангельское христианство пришло в упадок.

Служение римских католиков в некоторых случаях характеризовалось более жертвенной любовью, чем служение протестантов. Можно привести один поразительный пример, когда отец Дамьен, бельгийский священник, в 1873 г. добровольно согласился работать на Молокае, отдаленном скалистом пустынном острове, населенном только прокаженными, беженцами с других островов. По прибытии туда он немедленно разработал социальные программы и начал интенсивную проповедническую работу. Его служение сопровождалось таким успехом, что новости о его деятельности распространились по всему миру- и обеспечили ему хорошую финансовую поддержку и разного рода пожертвования. После более десяти лет неустанной работы, однако, он понял, что сам заразился проказой. Еще четыре года он продолжал свой труд любви, теперь полностью отождествляя себя с теми, кого можно было назвать миром "живых трупов". Когда в 1889 г. он умер в возрасте сорока девяти лет, его подвиг был известен всему миру.

Кроме отрицательного влияния католиков, свой вклад в угасание протестантских миссий внес и отъезд Бингемов (которые вернулись в Соединенные Штаты из-за слабого здоровья Сибиллы). Самым серьезным препятствием для эффективной миссионерской работы явилась все более

усиливающаяся среди миссионеров тяга к материальным ценностям. Несколько миссионеров оставили свое призвание ради приобретения земли и богатств, а другие, кто остался на миссионерском посту, обвинялись в захвате земли и были вовлечены в не относящиеся к служению дела и потому не имели возможности полностью отдаваться основной работе. Многие дети миссионеров остались на Гавайях, но не служили миссиям. Они занимали высокие правительственные посты или стали богатыми землевладельцами. Все это привело Гавайи к близким политическим связям с Соединенными Штатами, но в то же время отрицательно сказалось на росте и развитии церкви. К концу века живая христианская церковь, насчитывавшая более двадцати тысяч человек, уменьшилась до пяти тысяч. Миссионеры преуспели в умении нести цивилизацию на Гавайские острова, но более трудную задачу сделать эту цивилизацию христианской они разрешить не смогли.

Джон Уильямс

Одним из самых больших новаторов в тихоокеанском регионе, умеющим видеть далеко вперед, был Джон Уильямс (John Williams), которого иногда называли "Апостолом южных морей" или "Апостолом Полинезии" из-за его широкого влияния в этой части мира. Он родился в 1796 г. в Англии. Это был год, когда "Дафф" отправился в южную часть Тихого океана с миссионерами Лондонского миссионерского общества на борту. Уильямс вырос в районе рабочего класса Тоттенем, Англия, и в возрасте четырнадцати лет стал учеником торговца скобяными товарами с условием, что будет жить в доме хозяина в течение семи лет, пока не научится этому ремеслу. В это время Уильямс попал в компанию хулиганов и отвернулся от духовного учения, стремление к которому было заложено в него с детства. Это вызвало озабоченность жены хозяина. Январской ночью 1814 г. он ждал на углу улицы своих товарищей, а она намеренно свернула с дороги и настояла, чтобы он пошел с ней в церковь вместо гулянки с друзьями. Он неохотно согласился, и в тот вечер его жизнь коренным образом изменилась. С того времени все его свободные часы были посвящены Господу: преподавание в воскресной школе, распространение христианских листовок и посещение больных.

Пастор церкви, Мэтью Уилкс (Matthew Wilkes), приглядевшись к Уильямсу, пригласил его в специальный класс для молодых людей, заинтересованных в служении. Вскоре страсть Уилкса к миссионерской деятельности передалась молодому ученику, и через его поддержку Уильямс обратился в ЛМО. Хотя ему было всего двадцать лет и он не имел формального библейского или миссионерского образования, его приняли кандидатом. В южной части Тихого океана была нужда в свежих силах, и потому Общество старалось не отказывать ревностным молодым добровольцам. За несколько недель до отъезда Уильямс закончил свое неформальное образование с пастором, а также торопливо женился на Мэри Чонер.

По прибытии в южные моря тихий Уильямс, его жена и несколько других миссионеров остановились мене чем на год на Муреа, маленьком островке недалеко от Таити. В 1818 г. они продвинулись дальше на запад к другому маленькому острову, где провели еще три месяца, пока наконец не осели на острове Райатеа (Raiatea), базе Уильямса в течение следующих тринадцати лет. Хотя Райатеа был маленьким островом с населением менее двух тысяч человек, он имел большое значение для полинезийцев, потому что считался домом полинезийского бога, Оро, чей храм являлся центром человеческих жертвоприношений. Уильямса и его семью тепло приветствовали местные жители, но из-за дружелюбного фасада встречи проглядывало культурное наследие, где человеческая жизнь ценилась невысоко. Человеческие жертвы, практика детоубийства (обычно малыша закапывали живьем), отсутствие всяких нравственных законов - таково было положение дел на острове. Согласно Уильямсу, "мужчины и женщины, мальчики и девочки, совершенно раздетые, купались в одном месте без стыда и с большой похотью... Беспорядочное половое сожительство является обычным делом и совершенно омерзительно. Когда муж болен, жена ищет его брата, а когда больна жена, муж делает то же... Когда мы говорим им о необходимости трудиться, они смеются над нами..."

Главной задачей Уильямса стала проблема подхода к этим людям. Как может христианство коснуться сердец людей с такой культурой? Его не учили преодолевать разницу в культуре и традициях при проповедовании, поэтому он решил первым делом изменить эту культуру. Он приехал не только для того, чтобы принести христианство, но стремился дать этим людям цивилизацию, западную цивилизацию, которую он считал предварительным условием для насаждения церкви и значительной частью миссионерского божественного предназначения: "ибо миссионер не приходит, чтобы стать варваром, но чтобы возвысить язычников; не чтобы уподобиться им, но поднять их до себя". Чтобы продемонстрировать превосходство западной цивилизации, Уильямс построил большой семикомнатный дом с верандой и окнами на море и на живописные картины природы. Его мастерство, трудолюбие и настойчивость явно произвели большое впечатление на местных жителей, и скоро они последовали его примеру: "Многие построили себе очень аккуратные маленькие домики и теперь живут в них со своими женами и семьями. Местный вождь, увидев наши дома, по нашему совету построил себе дом рядом с нами... Возможно, сторонники цивилизации были бы довольны не менее друзей евангелизации, если бы они могли увидеть на этих отдаленных берегах местных жителей, которые старательно заняты самым различным трудом".

К счастью, занятия Уильямса вопросами цивилизации населения не уменьшили его рвения к работе проповедника. Несмотря на все мирские занятия, он проводил по пять богослужений в воскресенье и другие богослужения на неделе, а личное свидетельство было частью его повседневной деятельности. Однако основные миссионерские обязанности он передал местным обращенным, которые, как ему казалось, смогут быстрее достучаться до сердец своих соплеменников.

С первых месяцев жизни в южных морях Уильямс чувствовал ограниченность своей деятельности из-за малого населения отдельных островов и неспособности путешествовать свободно от острова к острову. Коммерческие суда посещали остров от случая к случаю, и это делало любую попытку запланированной поездки совершенно невозможной. Очевидным разрешением проблемы, по крайней мере, с точки зрения Уильямса, было приобретение собственного судна. Не он первым пришел к такому заключению.

Несколько лет до того миссионеры на Таити с помощью Помаре начали строить торговое судно для перевозки продукции своих сахарных и хлопковых заводов, но их затея закончилась неудачно. Другие миссионеры также пытались построить судно, но задача оказывалась намного сложнее, чем они могли себе представить. Один такой заброшенный и неосуществленный проект попался на глаза Уильям-су (жестянщику по профессии), который мог бы завершить строительство этого незаконченного и брошенного судна и исполнить свою мечту о свободном передвижении с острова на остров. С помощью других миссионеров судно вскоре было готово к спуску на воду, и этот день стал для них праздником.

Однако такой праздник не радовал директоров миссионерского Совета. Видя ситуацию со стороны, они не могли понять необходимости хорошего транспортного сообщения между островами. Они запретили использование этого судна, решив, что "общество не может позволить себе входить ни в какое состояние владения или ренты судов..." Это послужило сигналом к началу военных действий. И если некоторые миссионеры соглашались с приговором директоров, Уильямс этого делать не собирался. Последующие годы были годами конфликтов - иногда горьких и горячих - когда Уильямс, возмутительно нарушая приказ директоров, продолжал навигацию. Первое судно, которому Уильямс помог обрести жизнь, было ликвидировано, но в 1821 г., во время посещения Сиднея, Уильямс на деньги, пожертвованные ему бизнесменом, приобрел в собственность новое судно "Индевер". Его целью явилось расширение сферы проповеднической работы миссии, равно как и перевоз местных товаров на рынок. Нет нужды говорить, в какую ярость пришли директора, когда узнали эти новости, несмотря на то что Уильямс, занимаясь коммерческими делами, имел прибыль в 1800 британских фунтов. Они рассматривали это приобретение как "великое зло" и обвиняли Уильямса в "занятии коммерческой деятельностью", которая "отвлекала его внимание... от великой задачи их миссии".

Как такое различие во взглядах давало возможность сотрудничать дальше и как Уильямс продолжал трудиться в миссии, можно объяснить только медленным сообщением между Англией и островами Тихого океана. Пока приказ директора доходил до него, ситуация обычно менялась, и язвительные упреки Совета уже невозможно было отнести к настоящему времени. Его коммерческие операции прекратились после того, как Новый Южный Уэльс ввел большие таможенные пошлины, и поэтому, в ответ на возмущение директоров, он обещал "избегать всяких и любых возможных осложнений в будущем". Но это не значило его отступления по принципиальному вопросу о том, что корабль является обязательным условием благове-ствования на островах. Он был полон решимости работать по-своему или же уехать вообще: "По замыслу Иисуса предназначение миссионера заключается не в том, чтобы завести себе приход в сто или двести туземцев и сидеть сложа руки, в спокойствии и довольстве, словно каждый грешник уже обращен, когда вокруг него люди тысячами поедают с диким восторгом плоть друг друга и пьют кровь друг друга... Со своей стороны, я не могу довольствоваться узкими рамками одного острова, и если средств окажется недостаточно, то я предпочту служение на континенте, ибо если там ты не можешь ездить, то можешь ходить пешком".

Отчасти из-за финансовых проблем Уильямс с неохотой согласился расстаться с "Индевером", но предположил, что директора сами, возможно, стали орудием дьявола в остановке прогресса евангелизации островов: "Сатана отлично знал, что этот корабль был самым решающим орудием, когда-либо применявшимся против его интересов в великих южных морях; и поэтому, как только почувствовал силу первого удара, он вышиб это орудие из наших рук".

С отсутствием судна поездки Уильямса на другие острова почти прекратились, и следующие годы он провел на острове Райатеа, обращая в веру его население и переводя Писание. Вскоре он впал в отчаяние от невольного заточения и отсутствия дополнительной помощи из Англии. благовестие на островах шло слишком медленно. Стратегия ЛМО сводилась к тому, чтобы просто мешать людям работать. К руководству Советом должен был прийти человек с сильным характером, и Уильямс видел себя таковым. Практический опыт убедил его в том, что он знал лучше директоров, как проводить евангелизацию островного мира. По его мнению, нужно было привлечь к активной деятельности местных миссионеров. Он считал необходимым расселить их по различным островам, периодически навещая их и помогая им исполнять служение.

Для выполнения плана Уильямса явно требовался корабль, что опять восстановило против него директоров миссии; и все же, не задумываясь о последствиях, он начал строить корабль. Всего через несколько месяцев пятидесятитонный "Посланник мира", забавно выглядевшее судно, было готово к плаванию. Уильямс также был готов начать свое полинезийское служение странствующего проповедника. К тому времени, когда директора получили об этом известие, план уже претворялся в действие и они мало что могли сделать за тысячи миль от островов.

Уильямс еще раз нарушил волю директоров - с одной стороны, поведение, которому нет оправдания, с другой стороны, действия провидца. Был ли он неправ? Следовало ли хвалить или обвинять его за те действия? Если видеть только его непослушание директорам, без учета величайшей ответственности Уильямса за дело проповеди Евангелия - это было бы дурной услугой миссионерскому делу. Он пожертвовал слишком многим для достижения своей цели, чтобы легко отступить от нее. Его здоровье, как и здоровье жены, значительно ухудшилось, а семеро из десятерых детей умерли в младенчестве. Он рисковал слишком многим, чтобы оставить свою мечту.

В то время как Уильямс стремился обновить миссионерскую работу ЛМО на островах Тихого океана, он столкнулся с оппозицией и со стороны многих коллег-миссионеров. Они критиковали его потому, что он отказывался угомониться на одном месте; он уезжал до того, как налаживалась его работа, или до того, как разрешались проблемы. Но, как сказал один историк, "он никогда не скрывал тот факт, что рассматривал себя сеятелем, а не земледельцем, взращивающим урожай". Тогда, когда многие миссионеры благодарили его за предоставленную возможность общения и свободу передвижения, которую принес "Посланник мира", другие приходили в негодование от выдающегося положения и неограниченных перспектив миссионерской деятельности Уильямса. Директора тоже боялись последствий его растущего влияния и престижа:

"Заботься о том, чтобы воздавать славу Богу - помни, что сам ты не имеешь в этом никакой чести - чтобы не впасть тебе в искушение... и не стать высокомерным". Уильямса задели эти намеки, как явствует из его ответа: "Вполне рассчитанный дух подозрительности, так явно прозвучавший в вашем письме, дал мне увидеть оценку моей работы, которую я никак не ожидал заслужить с вашей стороны. Письма, написанные в таком тоне, вызывают в нас такие чувства и отношение к директорам Общества, которых я не хотел бы иметь в себе".

Несмотря на натянутые взаимоотношения с директорами и отдельные неудачи в служении, основной план Уильямса осуществлялся с великим успехом. Под его присмотром проповедь Евангелия населению почти полностью выполнялась местными учителями, многие из которых имели очень ограниченную подготовку и были еще совсем незрелыми христианами, не умеющими преодолевать возможные препятствия. Тем не менее они смело покидали свои дома и спокойную жизнь в своем племени и уходили в незнакомую обстановку, учили незнакомые языки, рисковали собственной жизнью, чтобы нести Евангелие братьям-островитянам. Стефан Нейл говорил: "Немногие чудеса в христианской истории могут сравниться с верностью этих мужчин и женщин, которых оставляли среди людей с незнакомой речью и среди множества опасностей для жизни, чтобы насаждать и строить церкви из собственной ограниченной веры и познаний с поддержкой только укрепляющей силы Святого Духа и молитв своих друзей. Многие поливали эти семена собственной кровью; но церкви росли, и намного лучше, чем если бы насаждались только европейскими миссионерами".

К 1834 г., через почти восемнадцать лет служения в Тихом океане, работа Уильямса и других миссионеров значительно расширилась, и он мог объявить о том, что "нет островитян и нет ни одного острова, сколько-нибудь значительного в пределах двух тысяч миль от Таити, чтобы его не посетили миссионерские силы". Это великое достижение было только началом. Нужно было увеличить финансовую помощь, нужны были свежие силы. Уильямс знал, что единственный способ получить поддержку - вернуться домой и самому просить о помощи.

Прибыв с семьей в Англию летом 1834 г., тридцативосьмилетний Уильямс обнаружил, что слава о нем обогнала его. Архиепископ Кентерберийский заметил, что его деятельность могла бы прибавить новую главу к Книге Деяний, другие также не жалели похвал в его адрес. Он стал сенсацией. Люди толпами хлынули послушать экзотические рассказы об островитянах Тихого океана и о наполненной опасностями жизни миссионеров. Уильямс играл на их воображении, иногда показываясь в костюме островитянина, но не всегда получал помощь, на которую надеялся. После одной службы он пожаловался: "Я старался сыграть на их симпатиях, рассказав о жестокостях язычников, и у них обильно текли слезы, но из карманов накапало всего лишь четыре фунта. Это люди с холодной кровью".

Выступления Уильямса возбуждали живой интерес в людях, и обычно их хорошо посещали. Но деньги, так необходимые для работы, принесла ему книга "Повествование о миссионерской деятельности в Тихом океане" ("A Narrative of Missionary Enterprises in the South Seas"). Книги продавались богатым и влиятельным людям, и некоторые из них ответили значительными пожертвованиями, на которые стало возможным купить другой миссионерский корабль для южных морей. На этот раз директора не возражали. Они были благодарны за ту неожиданную популярность, которую завоевал их миссионер в среде влиятельных людей, и явно не хотели разрушить впечатления, которое он произвел, рассказывая о миссионерской работе Л МО на островах Океании. "Камден" (в два раза больше "Посланника мира") был куплен весной 1838 г., и после четырех лет отпуска Уильямс готовился вновь отплыть с семьей и новыми добровольцами (включая сына и невестку) домой, на острова Тихого океана. Это было шумное прощание и, как всегда, говорились пышные речи. Его называли великим миссионерским деятелем современности. Кто теперь мог помешать ему, получившему хорошую финансовую поддержку, покорить всю Океанию для Христа? Да, он был выдающимся человеком, желающим оправдать все людские надежды.

Вернувшись на острова, Уильямс сразу же принялся за работу, посещая базы на островах, поддерживая деятельность местных миссионеров, но разочарование встречало его на каждом шагу. По словам одного историка, Уильямс обнаружил, что "несмотря на блестящие отчеты миссионеров директорату ЛМО в Англии, дела от плохих стали еще хуже... Островитяне отворачивались от христианства, разочарованные и уставшие от беспрерывных требований миссионеров". В отношениях между миссионерами также появились проблемы, особенно между представителями ЛМО и уэслианскими методистами. Но что было всего хуже в глазах Уильямса, римские католики предпринимали "самые отчаянные попытки установить папство на островах".

В это время, как никогда раньше, мог понадобиться общепризнанный авторитет и многолетний опыт Уильямса. Необходимо было помочь стабилизировать ситуацию и восстановить активную работу на разбросанных островах, которые он открыл для христианства. Но Уильямс являлся скорее первооткрывателем, чем ремонтником, и его манили нетронутые острова к западу. Много лет он мечтал исследовать запад до Новых Гебрид, и теперь, с приобретением "Камдена", ничто, кроме известной дикости островитян, не могло остановить его. Он рисковал жизнью и раньше, и потому с радостью был готов делать то же, несмотря на возражения жены.

В начале ноября 1839 г., попрощавшись с женой и семьей, Уильямс вместе с несколькими местными миссионерами-добровольцами отправился на "Камдене" на остров Эроманга на Новых Гебридах. О людях с этих островов мало что было известно кроме того, что они яростно нападали на европейских торговцев, безжалостно вывозивших драгоценное сандаловое дерево.

После двухнедельного путешествия "Камден" достиг Эроманги. Вскоре на берегу появились местные жители и вошли в залив, чтобы получить подарки от посетителей, подплывших в маленькой лодке к берегу. После этого Уильямс и два других европейских миссионера сошли на берег и направились вместе с жителями острова к их деревушке. Внезапно, без всякого предупреждения, островитяне набросились на миссионеров. Уильямс успел увернуться и броситься к берегу, но ему нанесли смертельный удар дубинкой по голове тогда, когда он пытался уплыть от своих врагов. Один из миссионеров добрался до лодки, и вместе с капитаном Морганом они отплыли к "Камдену". Не имея возможности сойти на берег и забрать тело, Морган поплыл в Сидней за помощью. Два месяца спустя они вернулись, и после переговоров с островитянами им были отданы кости Уильямса и его товарищей, мясо которых местные жители съели.

Трагическая гибель Уильямса стала во многом неразрешимой загадкой для его коллег и друзей. Зная коварство жителей острова, особенно подозрительных после посещения их торговцами сандаловым деревом, почему он не послал сначала местных миссионеров на берег, как это обычно делалось? Их появление пугало намного меньше, чем приезд европейцев, который, естественно, ассоциировался с приездом торговцев. Так почему же Уильямс не почувствовал опасности, когда увидел, что среди встречающих нет женщин? Как бывалый миссионер южных морей, он наверняка знал, что такая ситуация означает сигнал о надвигающейся угрозе. Почему он так явно пренебрегал этими совершенно очевидными признаками? Скорее всего, сойдя с вершины славы и восторга, испытанных в Англии, Уильямс был в упадке духа от истинного состояния миссионерской работы. А его последователи считали его смелым человеком. Он должен был оказаться на высоте, в соответствии со своей блестящей репутацией и, может быть, в какой-то момент потерял ощущение реальности, мысленно пребывая в ореоле непобедимости.

Джон Г. Патон

Международная пресса, осветив трагическую гибель Джона Уильямса, привела в ужас членов христианской церкви, в частности, на Британских островах, где десятки молодых людей поклялись занять его место. Пресвитериане, начиная с Джона Гедди (John Geddie), стали первыми протестантами, появившимися на Гебридовых островах в последовавшие за трагической смертью Уильямса годы. Гедди, о котором впоследствии говорили как о "суровом, не склонном к юмору, целеустремленном и невероятно смелом" миссионере, был заинтересован рассказами о героизме миссионеров в южных морях с раннего детства, которое он провел в Новой Шотландии. [Nova Scotia - провинция на юго-востоке Канады. - Примеч. пер.] В 1848 г. он с женой отправился на Анейтьюм, самый южный из островов Новых Гебрид, где они провели всю свою жизнь, переводя Писания, проповедуя Евангелие и подготавливая местных работников к христианскому служению. Их деятельность оказалась настолько эффективной, что практически все население острова стало христианским. На одной из церквей, основанных Гедди, имеется надпись в память о нем, в которой говорится о степени его влияния на жизнь острова: "Когда он прибыл сюда в 1848 г., здесь не было ни одного христианина; когда он уехал в 1872 г., здесь не осталось ни одного язычника".

Успех Гедди способствовал возникновению большего интереса к миссиям на его родине, и скоро на острова начали прибывать другие пресвитерианские миссионеры. Одним из них был Джон Г. Патон (John G. Paton), может быть, известный более других миссионеров Тихого океана. Он обессмертил свое имя тем, что сумел охватить местное население, ранее с дубинками встречавшее миссионеров. Об этом он рассказал в своей исполненной трагизма автобиографии, ставшей очень популярным бестселлером. Жизни Патона, по его собственному свидетельству, так много раз угрожала смерть от руки островитян, что перечислить эти случаи просто невозможно. Остаться в живых уже само по себе оказывалось великим достижением и требовало напряжения всех умственных и физических сил.

Джон Патон родился в 1824 г в Данфризе, Шотландия, и вырос в домишке в три комнаты, где крыша была крыта соломой. Его отец зарабатывал на жизнь вязанием чулок. Семья была до того бедной, что Джон был вынужден бросить школу и с двенадцати лет работать вместе с отцом, чтобы поддержать семью. Патоны считали себя ярыми пресвитерианами, в центре жизни которых была деятельность в церкви, но Джон обратился только в семнадцать лет. Это событие, в корне изменившее его жизнь, заставило его задуматься о христианском служении.

Впервые по-настоящему Патон ощутил вкус христианского служения в двадцатилетнем возрасте, когда он стал миссионером в городской миссии Глазго. За это ему платили две сотни долларов в год. Он работал в гетто Глазго, где обнищавшие рабочие массы возмущали спокойствие улиц и где "грех и зло шли рядом открыто и бесстыдно". Это было трудное служение, но оно хорошо подготовило его к тем испытаниям, с которыми ему предстояло столкнуться на Гебридах. Он встретил яростное сопротивление своей уличной работе проповедника, но его философия не позволяла ему отступить: "Позволь им увидеть, что ты боишься их угроз, и они жестоко и зверски уничтожат тебя, но бесстрашно брось им вызов или возьми их за нос, и они будут извиваться у тебя под ногами, как звереныши".

Через десять лет городской миссионерской работы Патон узнал о большой потребности в миссионерах на островах Тихого океана через представителей своей реформатской пресвитерианской церкви Шотландии. Сначала он думал, что останется на своем посту, потому что его работа была необходима здесь; но не мог выкинуть из головы тихоокеанских островитян. И все же Патон был нужен в городской миссии, и ему трудно было решиться сообщить о своем уходе директорам миссии. С другой стороны, он не мог оставаться дома в Шотландии, когда тысячи островитян уходили в вечность, так никогда не услышав об имени Христа. Но он все же принял это нелегкое решение, и тогда даже предложения о более высокой оплате труда и предоставлении жилья не смогли охладить его пыл. Голос страха также не поколебал будущего миссионера "Тебя съедят каннибалы", - предупреждали его. Но Патону не требовалось напоминать о каннибалах. Он всегда помнил о судьбе великого Джона Уильямса.

Весной 1858 г., после трехмесячной поездки по приходам пресвитерианской церкви, он был готов к отплытию. Перед отъездом он выполнил два важных дела - принял рукоположение и женился на Мэри Энн Робсон - и 16 апреля поднял паруса, направившись в южные моря. Прибыв на Новые Гебриды, Патоны были сразу назначены на остров Танна. Оказавшись на острове, они пришли в ужас от дикости местного населения: "Мое первое впечатление привело меня к полному смятению. При виде местных жителей, раскрашенных, голых и нищих, мое сердце исполнилось ужасом, равно как и жалостью... на женщинах была лишь тонкая завеса из травы... на мужчинах неописуемое прикрытие типа мешка или сумочки, а на детях вообще ничего!"

Патон поселился на Танне, и ему не пришлось долго ждать проявлений страшных реалий местного образа жизни, в сравнении с которыми тускнела проблема наготы местных жителей. Жители глубоко увязли в смертельных военных играх. Отдельные убийства происходили почти ежедневно и воспринимались как обыденное дело. Изредка возникали случайные вспышки массового насилия, угрожавшие жизни всего населения. В такое напряженное время ни на минуту нельзя было расслабиться. Ситуация усложнялась постоянными приступами тропической лихорадки. Мэри оказалась более восприимчива к этой болезни, чем муж, а рождение ребенка лишь усугубило ее состояние. 3 марта 1859 г. она умерла от лихорадки, и менее чем через три недели умер их новорожденный сын. Отчаяние овладело Патоном. Прошел всего лишь год, как они торжественно произнесли брачные клятвы, и теперь все кончено. Это было почти невозможно вынести: "Если бы не Иисус... я бы сошел с ума и умер бы сам на этой одинокой могилке".

В первые годы миссионерской деятельности Патона происходили лишь малые сдвиги в установлении христианской веры среди народа Танны. То, что было сделано, во многом явилось результатом усилий местных учителей, которые прибыли из Анейтьюма, где служил Джон Гедди. Они не только эффективно проповедовали Евангелие, но и жили христианской жизнью на глазах братьев-островитян так, как никто из европейцев жить не мог. Особенно это касалось области семейных взаимоотношений, в частности, отношения к женщине. Женщины в социальной структуре Танны были фактически рабынями, мужья их часто избивали, а иногда даже убивали. Поэтому ничего удивительного нет в том, что образ жизни местных учителей и та защита, которую они предлагали женщинам Танны, являли для мужчин острова конкретную угрозу. Они яростно нападали на Патона и местных учителей и убили одного из верных его помощников, Намури. Местных учителей также косили болезни. Когда заезжие моряки завезли на Танну корь, тринадцать учителей с Анейтьюма умерли от этой болезни, а остальные покинули остров, кроме одной верной пары. Вспышка кори оказалась такой свирепой, что треть населения Танны была просто сметена с лица земли.

К лету 1861-го, через три года после приезда Патона, местное население Танны оказалось на грани гражданской войны, а он сам очутился в самом центре конфликта. Был момент, когда Па-тон и оставшийся учитель из Анейтьюма заперлись в комнате на четыре дня, а островитяне ждали снаружи, чтобы убить их. Прибрежные островитяне ненавидели Патона больше всего. Они угрожали всеобщей войной против внутренних туземцев, если этого человека не заставят уйти. Наконец в середине января 1862 г. ежедневные вспышки насилия обернулись полномасштабной гражданской войной. Используя для защиты винтовку, Патон убежал с Танны на торговом судне, бросив все свои пожитки.

Покинув Танну, Патон отправился на Анейтьюм и затем в Австралию, где немедленно начал тур по пресвитерианским церквам, рассказывая людям об ужасах, с которыми столкнулся на Новых Гебридах. Он был талантливым оратором, и к тому времени, когда его поездки закончились, пожертвования достигли суммы в двадцать пять тысяч долларов, на которые он купил миссионерский корабль "Дейспринг". Весной 1863 г. Патон отправился на Британские острова, где продолжил посещение пресвитерианских церквей, собрав тысячи долларов для организации миссионерского служения в южных морях. Во время этого путешествия Патон женился вновь и в конце 1864 г. он с женой Маргарет отплыл в Австралию, откуда они на "Дейспринге" отправились на Новые Гебриды.

Вскоре после прибытия на острова Патона втянули в историю, которая чуть было не разрушила все результаты его служения и работу других миссионеров в южных морях. То, что произошло с Патоном, равно как и опыт других европейцев на островах, привел агрессивного британского командующего к решению пройтись с карательной экспедицией по островам и наказать островитян Танны, разрушив некоторые деревни, особенно деревни прибрежных туземцев, которые так яростно ополчились на Патона. Патон позже отрицал то, что именно он направил гнев вояк на островитян, но он действительно сопровождал экспедицию как переводчик, создав, таким образом, прямую связь между действиями миссионеров и военных. Хотя местных заранее предупредили и убитых было мало, случай этот, тем не менее, породил большой скандал. По словам Патона, "общее злословие о "Евангелии и порохе" привело к публикации сотен горьких и издевательских статей в журналах; вся информация передавалась в Британию и Америку, где подавалась читателям светской и атеистической прессы день за днем в сопровождении всякого невообразимого ужаса". Однако самыми злобными критиками Патона были не атеисты, а его собственные коллеги. Джон Гедди, собрат-пресвитерианец, находившийся в это время в отпуске, был вне себя, когда услышал новости; он обвинил Патона в происшедших событиях, что привело к негативным последствиям для миссии. В частности, финансовая поддержка оказалась гораздо менее значительной. Сам Патон жаловался, что происшедшее сделало "задачу сбора пожертвований для нашего миссионерского судна намного более затруднительным делом"".

Второй срок пребывания Патона на Новых Гебридах прошел на маленьком острове Анива, поскольку Танна все еще считалась небезопасной для европейцев. И на этот раз Патона сопровождали учителя из Анейтьюма, и они с женой вскоре обустроились на новой миссионерской базе. Хотя Анива считалась более мирной, чем Танна, Патон и учителя все-таки сталкивались с враждебностью и угрозами, но теперь Патон обладал психологическим (если не физическим) оружием, которое с успехом применял против них. Он предупредил их, что нельзя "убивать и красть, ибо человек войны, который наказал Танну, взорвет их маленький остров".

Патон, продолжая служение на Аниве, в последующие десятилетия был свидетелем впечатляющих результатов того, как христианство прокладывает путь в сердцах людей. С помощью местных христиан миссионеры построили два приюта, организовали процветающую церковь и основали школы - одну школу для девочек, где учительствовала Маргарет. Патон, при поддержке обращенных вождей, стал большой политической фигурой, и на острове воцарились строгие пуританские законы, ставшие стандартом, по которым должны были жить все островитяне. Такие преступления, как нарушение субботы, считались достаточно серьезными. Однажды нескольких "язычников" застали в субботу за ловлей рыбы. На следующее утро преступников навестили Патон и восемьдесят местных христиан, быстро убедивших нарушителей дисциплины изменить свой образ жизни.

Хотя отношение Патона к тихоокеанским островитянам часто казалось жестоким, он был полностью предан задаче покорить их Христу и искренне, по-настоящему любил их. Описывая первую службу причастия, проведенную им на Аниве, он писал: "В тот момент, когда я положил хлеб и вино на их темные руки, когда-то испачканные кровью каннибализма, а теперь протянутые ко мне, чтобы получить и разделить символы и печати любви Искупителя, я вкусил радость славы, которая в ту ночь разрывала мое сердце от счастья. Я никогда не вкушу более глубокого блаженства, пока не увижу прославленного лица самого Иисуса".

Укрепив церковь на Аниве, Патон провел последующие годы своей жизни как миссионерский деятель, путешествуя в Австралию, Великобританию и Северную Америку, собирая пожертвования и произнося речи о нуждах миссионеров на Новых Гебридах. На островах наблюдался великий прогресс, отчасти благодаря его влиянию. К концу века почти все тридцать обитаемых островов были охвачены проповедью Евангелия. Была основана школа, где проходили подготовку местные миссионеры, число которых доходило до трехсот человек, а вместе с ними служило около двадцати пяти иностранных миссионеров и их жен. Патон усердно работал до самого конца, переводя Библию на язык ани-ва и ратуя за миссии. В возрасте семидесяти трех лет в проповеднической поездке он записал в своем дневнике о насыщенной программе дня: "Вчера у меня было три службы, а между ними двадцать миль; в дороге я работаю над корректурой". Патоны вернулись на острова с коротким визитом в 1904 г. На следующий год Маргарет умерла, а через два года к ней присоединился ее восьмидесятитрехлетний муж, завещав продолжать свою работу на Новых Гебридах сыну Фрэнку.

Джеймс Чалмерс

Когда Патон, Гедди и другие проповедовали на маленьких островах Тихого океана, некоторые миссионеры смотрели дальше на запад, на горные леса Новой Гвинеи, где не ступала нога белого человека. Одним из величайших миссионеров XIX в. в Новой Гвинее был Джеймс Чалмерс (Chalmers), еще один пресвитерианин, родившийся в Шотландии. Его жизнь, как и жизнь многих миссионеров-пионеров южных морей, закончилась мученически.

Сын каменщика, Чалмерс испытал сострадание к нуждам островитян из южных морей на воскресной службе еще будучи подростком, когда его паcrop прочитал трогательное письмо от миссионера с Фиджи. Со слезами на глазах священник обратился к молодым людям: "Интересно, есть ли здесь юноши, которые захотели бы нести Евангелие каннибалам". Чалмерс поклялся стать таким, но клятва была быстро забыта, пока не прошло три года и он не обратился.

В 1866 г., через десять лет после того, как он впервые поклялся стать миссионером, Чалмерс и его юная жена Джейн отплыли к Тихому океану в качестве миссионеров от Л МО. В течение десяти лет они работали на острове Раротонга, где некоторое время служил Джон Уильямс, но Чалмерс был недоволен. В душе он был первопроходцем и хотел проповедовать Благую весть там, где ее никогда не слышали, где бы он имел "прямой контакт с язычниками". Работу в Раротонге могли выполнять другие. Его сердце стремилось к обширным неисследованным районам Новой Гвинеи, где местные учителя с Раротонги начали работать еще в 1872 г.

В 1877 г. Чалмерс покинул относительно безопасную Раротонгу и поселился в Новой Гвинее, в районе, где каннибализм каменного века существовал по-прежнему, как и века назад, не потревоженный западной цивилизацией. На пути Чалмерсов было много препятствий, в том числе потоки крови, пролитой миссионерами Новой Гвинеи до него. Всего за два года до его приезда миссионер методистской церкви, преподобный Джордж Браун в сопровождении шестидесяти вооруженных человек прошел маршем в джунгли, стремясь отомстить Тали-ли, местному вождю, который приказал убить несколько местных учителей с Фиджи, присланных туда Брауном. Браун стоял перед выбором: либо отступить от миссионерской работы в

Новой Гвинее, либо преподать урок Талили, который ни он, ни другие вожди никогда не могли бы забыть, и он выбрал последнее. Говоря словами историка Грэма Кента, "должно быть, то была странная экспедиция, когда Божьи люди маршем шли через влажные леса, сжигая по пути деревни и нанося вред банановым плантациям, которые они считали собственностью Талили и его подданных". Талили сумел избежать возмездия, но его последователи сдались, согласившись компенсировать миссионерам нанесенный ущерб в виде определенных ценностей, в частности, в виде костей убитых местных миссионеров с Фиджи. Хотя Браун одержал явную победу в джунглях Новой Гвинеи, его действия подняли бурю противоречивых откликов во всем мире, что побудило некоторых потребовать его ареста по обвинению в убийстве людей.

С самого начала отношение Чалмерса к местному населению в Новой Гвинее оказалось совершенно иным. Он тоже был вовлечен в одну карательную экспедицию под началом командора Уилсона после того, как восемь туземцев-учителей